Лена колебалась секунду. Потом в ее глазах мелькнул тот самый огонек авантюризма, который Макс разжег в ней вечером с гитарой.

— Иди. Только быстро. У них перекур пять минут.

Макс выскользнул из аппаратной. Тяжелая дверь тон-ателье чмокнула, выпуская воздух.

Внутри было тихо и сухо. Акустическая обработка стен «съедала» любые отражения.

Женщины пили воду из графина, обсуждая дачные посадки. Баянист курил в форточку.

— Прошу прощения, дамы, — Макс улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, поправляя очки. — Техническая пауза. Сейчас мы немного изменим конфигурацию, чтобы ваши голоса звучали… более полетно. Как у Зыкиной.

Упоминание Зыкиной сработало магически. Женщины одобрительно загудели.

Макс действовал быстро. Он отодвинул стойки с микрофонами метра на полтора от хора. Поднял их выше, направив капсюли не в рты, а чуть сверху, в переносицу. Это даст меньше низких частот, но больше естественности.

Два крайних микрофона он развернул в стороны, создавая подобие стереопары *ORTF* — техника, о которой здесь, может, и читали в западных журналах, но боялись применять.

Баяниста он выдернул из угла.

— Маэстро, садитесь сюда. В центр, но за спинами дам. Пусть ваш инструмент звучит как подложка, а не как солист.

— А слышно будет? — засомневался баянист.

— Будет. Но теперь вы будете обнимать их голоса звуком, а не толкаться с ними локтями.

Макс вернулся в аппаратную. Пал Палыч даже не пошевелился.

Лена смотрела на него с сомнением.

— Ты их так далеко поставил… Придется гейн на преампах выкручивать. Шумы полезут.

— Полезут, — согласился Макс, надевая наушники. — Но вместе с шумами полезет жизнь. Включай.

— Внимание! Запись!

Пленка пошла. Баянист дал вступление. Хор вступил.

Стрелки индикаторов дернулись, но теперь они двигались иначе — мягче.

Макс прикрыл глаза.

Звук изменился. Исчезла картонная плоскость. Появилось пространство. Голоса слились в единое полотно, они зазвучали мягко, широко. Баян больше не «бубнил», он создавал теплый, бархатный фон. Даже шум ленты, ставший чуть громче, добавлял записи шарма, делал её похожей на старую пластинку.

Лена сидела, замерев. Она медленно подняла руки к наушникам, прижимая их плотнее. На её лице проступило удивление, смешанное с детским восторгом. Она слышала то, что пыталась поймать месяцами — «воздух».

— Невероятно… — прошептала она, когда песня закончилась. — Они как живые. Как будто здесь стоят, за спиной. Сев, ты где этому научился? В кружке юных техников такому не учат.

Макс снял наушники, вешая их на шею.

— В кружке — нет. А вот если слушать пластинки «Битлз» и думать, *как* они это сделали… Физика, Лен. Акустика — это просто геометрия звука.

Пал Палыч за спиной вдруг захрюкал, чмокнул губами и открыл мутные глаза.

— Что, записали? — прохрипел он.

— Записали, Пал Палыч, — бодро отрапортовала Лена, быстро возвращая фейдеры в нейтральное положение. — Дубль отличный.

— Ну и ладно. В архив. Обед скоро?

Макс подмигнул Лене. Она чуть заметно улыбнулась в ответ. Маленькая профессиональная тайна связала их крепче, чем поцелуй.

— Слушай, — Макс наклонился к её уху, пока Пал Палыч кряхтя выбирался из кресла. — Мне помощь нужна. Информационная.

— Какая?

— Я ритм-секцию собираю. Помнишь, я говорил про Метроном? Барабанщика я нашел. Толик, математик сумасшедший. Стучит ровно, как часы, но скучно. Ему нужен противовес. Бас. Но не такой, который «дум-дум» по тонике. Мне нужен басист, который умеет ходить мимо нот, но возвращаться вовремя. Понимаешь?

Лена задумалась, наматывая витой провод наушников на палец.

— Мимо нот, но вовремя… Джаз, что ли?

— Вроде того. Фанк. Свинг. Драйв. Назови как хочешь. Мне нужен человек с испорченной музыкальной репутацией.

Она хмыкнула.

— С испорченной? Тогда тебе в «Прагу».

— В Чехословакию?

— В ресторан «Прага», дурачок. На Арбате. Там лабухи играют. Есть там один кадр… Гриша. Кличка — Контрабас.

— И чем он хорош?

— Тем, что его выгнали из оркестра Утесова за пьянство и «музыкальное хулиганство». Говорят, он однажды на правительственном концерте вставил в «Катюшу» соло из Дюка Эллингтона. Скандал был жуткий.

— Соло Эллингтона в «Катюше»? — глаза Макса загорелись. — Это наш человек.

— Он пьет, Сев. Страшно пьет. И характер у него — не сахар. Пошлет он тебя.

— Пусть посылает. Главное, чтобы руки помнили. Как его найти?

— Вечером в «Праге». Он там на басу в ВИА играет. Только внутрь тебя не пустят. Там швейцар, дядя Боря, — цербер похлеще нашей вахтерши. Без галстука и трешки в кармане даже не смотрит.

Макс похлопал по карману вельветовых брюк. Трешки не было. Была мелочь на проезд и бешеное желание сделать что-то настоящее.

— Прорвемся. Спасибо, Лен. Ты сегодня волшебница. Звук — космос.

— Иди уже, космонавт, — она легонько толкнула его в плечо. — И смотри, чтобы Контрабас тебя этим басом не прибил. Он тяжелый.

Макс вышел в коридор. В голове уже звучал новый ритм. Толик — это каркас, сетка. Гриша — это мясо, жир, свобода. Если соединить их вместе…

Он выскочил на Пятницкую. Весеннее солнце слепило глаза. До вечера надо было найти деньги, галстук и способ обмануть цербера у входа в самую пафосную кормушку Москвы.

Вечерний Арбат уже зажигал фонари — молочно-белые шары на чугунных столбах, отбрасывающие длинные, дрожащие тени на асфальт. Москва готовилась к ночи, но если для спальных районов это означало сон под бубнеж телевизора, то здесь, в центре, жизнь только начинала разгоняться.

Ресторан «Прага» возвышался на углу как океанский лайнер, пришвартованный в сухопутном порту. Огромные витринные окна светились теплым золотом, обещая прохожим недоступную сказку: хрусталь, крахмал, заливное из осетрины и жизнь, в которой нет очередей за колбасой.

У парадного входа толпился народ. Кто-то смиренно ждал, надеясь на чудо, кто-то нервно курил, поглядывая на часы. Это была не просто очередь за едой — это была очередь за статусом.

Макс остановился поодаль, поправил воротник вельветового пиджака. Вид у него был, мягко говоря, не для «Праги». Студент-гуманитарий, только что вылезший из библиотечной пыли. Но отступать было некуда.

Подошел к тяжелым дубовым дверям. Путь преграждала фигура швейцара.

Это был не человек, а монумент. Ливрея с золотыми пуговицами сидела на нем так, словно он родился в ней при царе Горохе. Фуражка с околышем, седые усы щеточкой и взгляд, сканирующий рентгеном кошелек и социальное происхождение.

Дядя Миша — так звали местную легенду — знал в лицо всех: от министров до валютных проституток. Макса он не знал.

— Мест нет, — произнес швейцар, даже не повернув головы. Голос звучал как лязг засова. — Спецобслуживание.

Макс не сбавил шаг. В двадцать четвертом году фейс-контроль проходился либо по спискам, либо по наглости. Здесь работали другие механизмы.

— Мне не кушать, отец. Мне человека найти. На пять минут.

Швейцар скосил глаз. Оценил потертые джинсы (фарца, но дешевая), очки (интеллигент, значит, бедный), отсутствие галстука.

— Ищи на улице. Здесь приличное заведение, а не справочное бюро. Отойди, не загораживай проход гражданам.