К дверям как раз подплывала черная «Волга». Из нее выкатывался грузный мужчина в ондатровой шапке.

Макс понял: сейчас или никогда.

В кармане лежала трешка — три рубля одной бумажкой. Зеленая, хрустящая. Деньги, занятые у Пети Трактора «до стипендии». Это был обед, ужин и завтрак на три дня. Или пропуск в мир тяжелого люкса.

Макс ловким движением фокусника извлек купюру. Сложил её вчетверо.

— Командир, — шепнул он, подходя вплотную, пока «ондатровая шапка» расплачивалась с таксистом. — Очень надо. Дело жизни и смерти. И музыки.

Швейцар не изменился в лице. Его рука сделала едва уловимое движение, и зеленая бумажка исчезла в широком рукаве ливреи, словно растворилась в воздухе. Магия советского сервиса.

— Галстук где? — буркнул дядя Миша, глядя поверх очков Макса.

— Дома забыл. Я в углу постою, в тени. Отсвечивать не буду.

— Пять минут. Если администратор заметит — вылетим оба. Пошел.

Тяжелая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить тощее тело студента.

Макс скользнул внутрь.

Сразу накрыло волной тепла, запахов и звуков.

Пахло дорогим табаком (не «Примой», а «Мальборо» и сигарами), жареным мясом, духами «Клима» и «Красная Москва», коньяком и… деньгами. Этот запах ни с чем не спутать — смесь уверенности, вседозволенности и легкого страха все это потерять.

Огромный зал, уставленный столиками, сиял. Зеркала на стенах множили огни массивных люстр. Официанты в белых перчатках лавировали между столами с подносами, на которых дымились котлеты по-киевски и потели графины с водкой.

Публика была пестрой. За одним столом гуляли «цеховики» — люди в кожаных пиджаках с бегающими глазами. За другим чинно сидела номенклатурная семья: папа с каменным лицом, мама в золоте и скучающая дочка. В углу громко смеялись иностранцы, окруженные девушками с слишком ярким макияжем.

Но Макса интересовала не еда и не женщины.

Его взгляд устремился в глубину зала, где на возвышении располагалась сцена.

Там, в свете софитов, работал ВИА.

Стандартный набор: ионика на тонких ножках, ударная установка с логотипом ресторана, два гитариста в одинаковых люрексовых пиджаках и вокалист с микрофоном на стойке.

Они играли «Синий иней». Играли профессионально, слаженно, но с такими лицами, будто разгружали вагоны с углем. Это была работа. Тяжелая, скучная лабушская работа.

— … Синий, синий иней лег на провода… — выводил вокалист, дежурно улыбаясь в зал.

Макс прищурился, выискивая цель.

Вот он.

Справа, чуть в тени, стоял басист.

Гриша «Контрабас».

Он действительно напоминал контрабас, который по ошибке превратили в человека. Огромный, грузный, с животом, нависающим над ремнем. Лицо помятое, с мешками под глазами, в которых можно было хранить картошку. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий, потный лоб.

В его огромных руках-лапах изящная болгарская бас-гитара «Орфей» (скрипка-бас, копия «Хофнера» Маккартни) казалась игрушечной.

Гриша стоял, широко расставив ноги, и смотрел куда-то поверх голов жующей публики, в точку на дальней стене. Взгляд его был пустым и бесконечно усталым.

Но Макс смотрел не на лицо. Он смотрел на руки.

И слушал.

Он отключил в голове шум зала, звон вилок, смех, голос вокалиста. Оставил только низкие частоты.

Басовая партия в «Синем инее» простая: тоника-квинта, ровные восьмые. *Пум-пум-пум-пум.* Скука смертная.

Так играл бы любой ученик музучилища.

Но Гриша играл иначе.

Макс подошел ближе, прячась за колонной.

Между основными нотами, в те микросекунды, когда обычный басист просто держит паузу, Гриша вставлял «призрачные ноты» — *ghost notes*. Едва слышные, перкуссивные глушения струн.

*Пум-(чик)-пум-(чик-та)-пум.*

Это не меняло мелодию, не мешало вокалисту, администратор не мог бы придраться. Но это создавало внутреннюю пружину. Драйв.

А вот переход на припев. Вместо стандартного хода Гриша сыграл быструю хроматическую пробежку, задев пальцем струну так, что она мяукнула, как безладовый бас Жако Пасториуса.

Это длилось долю секунды. Хулиганство. Музыкальная фига в кармане.

— Ай да Гриша… — прошептал Макс, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Тебе же скучно, дядя. Ты же там умираешь от тоски. И развлекаешь себя джазом, который никто не слышит.

Песня закончилась. Зал жидко похлопал — люди были заняты едой.

Музыканты опустили инструменты.

— Перерыв пятнадцать минут! — объявил конферансье. — Для вас работает танцевальная программа, а наш ансамбль уходит на перезарядку!

Гриша первым стянул ремень гитары через голову. Поставил инструмент на стойку с такой брезгливостью, словно это была лопата. Не говоря ни слова коллегам, он развернулся и тяжелой походкой медведя-шатуна направился к служебному выходу.

Ему нужно было горючее.

Макс отлип от колонны. Путь был свободен.

Швейцар предупреждал про пять минут. Прошло три.

Он двинулся следом, лавируя между официантами. Сердце стучало в ритме того самого скрытого грува, который он только что услышал.

Лена была права. Это был гений. Спившийся, разочарованный, циничный, но гений.

Осталось только убедить его, что есть вещи поинтереснее водки. Например, фанк.

Толкнул дверь с табличкой «Служебный вход», в которую только что скрылась широкая спина басиста. В лицо пахнуло холодным воздухом, помойкой и дешевым табачным дымом.

Арена для переговоров была готова.

Задний двор ресторана «Прага» представлял собой изнанку праздника. Если фасад сиял огнями и обещал сладкую жизнь, то здесь царила суровая проза общепита. Пахло прокисшими щами, мокрым картоном и помойкой. Вдоль кирпичной стены, покрытой вековой копотью, громоздились деревянные ящики с пустой тарой и мусорные баки, над которыми даже в сумерках вились жирные, ленивые мухи.

Дверь за спиной Макса хлопнула, отсекая шум оркестра. Тишина навалилась плотным, холодным одеялом.

Гриша стоял в тени, прислонившись спиной к кирпичной кладке. В руке тускло блеснула плоская металлическая фляжка. Он сделал быстрый, жадный глоток, поморщился, занюхал рукавом пиджака и только потом выдохнул.

Это был ритуал. Заправка горючим, чтобы механизм мог работать дальше.

Макс шагнул в круг света от единственной тусклой лампочки над дверью. Ботинок хрустнул по битому стеклу.

Гриша дернулся, пряча флягу во внутренний карман. Глаза у него были мутные, но цепкие. Он смерил студента тяжелым взглядом из-под насупленных бровей.

— Заказ песен — через официанта, — прохрипел он голосом, в котором звенела битая посуда. — «Мурку» не играем. «Ландыши» — десять рублей. Вали отсюда, парень. Здесь служебная территория.

— Мне не нужны «Ландыши», — спокойно ответил Макс, останавливаясь в паре шагов. — И «Мурка» мне даром не сдалась.

Гриша хмыкнул, доставая пачку «Столичных». Чиркнул спичкой. Огонек осветил его мясистое лицо с глубокими носогубными складками.

— А что тебе нужно? Автограф? Так я не Магомаев. Я — мебель, которая издает низкие звуки.

— Мне нужно знать, зачем ты вставил хроматический проход в бридже «Синего инея».

Вопрос повис в воздухе. Гриша замер с сигаретой у рта. Огонек пополз к пальцам, но он не заметил.