Медленно повернул голову. Взгляд изменился. Из него ушла скука, появилось настороженное удивление.

— Чего?

— Второй куплет. Переход на припев. Ты сыграл хроматику от ля до ре. С мелизмами. И добавил «мертвые ноты» в ритм-секции. *Ghost notes*. Никто в зале этого не понял. Вокалист — тем более. Ты играл это для себя.

Гриша затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо.

— Ушастый, значит… — пробормотал он уже без агрессии. — Студент? Консерватория?

— Литинститут. Но слух есть.

— Слух — это проклятие, парень. — Гриша сплюнул под ноги. — Лучше бы я был глухим. Играл бы «тум-пум» и радовался жизни. А так… Слышу, как они фальшивят. Слышу, как барабанщик загоняет темп. Слышу, как жизнь уходит в унитаз под этот «синий-синий иней».

— Так зачем ты там сидишь? — Макс кивнул на дверь.

— А где мне сидеть? В филармонии? — Гриша горько усмехнулся. — Меня оттуда выперли пять лет назад. За «аморалку» и джазовые наклонности. А здесь тепло, кормят и наливают. Трудовая книжка лежит, стаж идет. Чего еще надо старому лабуху?

— Музыки.

— Музыки здесь нет. Здесь есть гарнир к котлете по-киевски.

— А если я предложу тебе музыку? Настоящую. Такую, от которой пальцы чешутся.

Гриша рассмеялся. Смех у него был тяжелый, кашляющий.

— Ты? Студент в драных штанах? Что ты мне предложишь? Бардовскую песню у костра? «Изгиб гитары желтой»? Иди уроки учи, мальчик. Я играл свинг, когда ты еще пешком под стол ходил.

Макс понял: пора выкладывать козыри. Словами этого мастодонта не пробить. Нужен ритм.

Инструмента не было. Макс огляделся. Металлическая перилa крыльца. Пустая коробка из-под болгарского лечо.

Пойдет.

Он подошел к перилам.

— Послушай, Гриша. Просто послушай.

Макс начал выбивать ритм ладонями по железной трубе.

*Клэк-тум-цсс. Клэк-тум-цсс.*

Железо отозвалось холодным, резким звуком. Это был фанковый бит — жесткий, сухой, с оттяжкой на вторую долю.

Гриша скептически наблюдал, стряхивая пепел.

Макс добавил голос. Он начал напевать басовую партию. Не мелодию, а именно бас — густой, рычащий, имитируя слэп.

*Бу-ду-ду-пум. (Пауза). Ба-да-ду-цк.*

Это была линия из *Jaco Pastorius — Come On, Come Over*. Вещь, которая выйдет только через пять лет, в 1976-м. Для 1971 года это было звучание с другой планеты.

Сначала лицо Гриши выражало лишь снисходительность. Но на четвертом такте его нога — в лакированном концертном туфле — дернулась.

*Топ.*

Ритм работал. Он бил прямо в подкорку, минуя алкогольный туман и цинизм. Это была синкопа такой плотности, что устоять было невозможно.

Макс усложнил партию голосом, добавив синкопированные верха, имитируя духовую секцию. Он качал. Он один, без инструментов, создавал в грязном переулке грув, достойный сцены Нью-Йорка.

Гриша перестал курить. Сигарета тлела в пальцах. Он наклонил голову, слушая. Его профессиональное ухо мгновенно разложило этот хаос на составляющие.

— Шестнадцатые… — пробормотал он. — С точкой… Слэп? Ты имитируешь слэп голосом?

Макс резко оборвал ритм. Ударил ладонью по перилам — *Точка.*

В переулке снова повисла тишина, но теперь она звенела.

— Это фанк, Гриша, — выдохнул Макс, восстанавливая дыхание. — Это то, что мы будем играть. Не «Мурку». Не романсы. А вот это. Жирное, вкусное мясо.

Басист молчал. Он смотрел на Макса уже не как на студента, а как на коллегу. В его глазах боролись два чувства: страх потерять покой и дикий, голодный азарт музыканта.

— Откуда ты это взял? — тихо спросил он. — Я такого не слышал. Ни у Утесова, ни у Лундстрема. Это… черное? Американское?

— Это будущее. И я собираю банду. У меня есть барабанщик — метроном, который не сбивается. У меня есть материал. Мне нужен бас. Мне нужен ты. Потому что те пацаны в люрексе там, на сцене, сыграют это ровно по нотам и убьют весь кайф. А ты сыграешь мимо нот. Ты дашь свинг.

Гриша швырнул окурок в урну. Попал точно в центр.

— В Совке такое не дадут играть. Запретят. Скажут — идеологическая диверсия.

— А мы не будем спрашивать разрешения. Мы будем играть в подвале. Для себя. Пока не станем круче всех.

— В подвале… — Гриша усмехнулся, но уже мягче. — Романтика… Денег, я так понимаю, нет?

— Ни копейки. Только слава. Посмертная, возможно.

Басист покачал головой, глядя на свои огромные руки.

— Дурак я старый… Мне до пенсии надо досидеть, а ты меня в революцию тянешь.

Дверь ресторана приоткрылась. Выглянул конферансье.

— Гриша! Выход через минуту! Ты где пропал?

— Иду! — рявкнул Контрабас.

Он повернулся к Максу. Взгляд стал жестким, деловым.

— Где вы сидите?

— Литинститут. Подвал. Вход со двора, спросить Толика.

— Завтра. В семь вечера. Приду со своим «веслом». Но предупреждаю, студент: если барабанщик будет кривой, я ему палочки в… уши засуну. И тебе гитару на голову надену. Я люблю профессионализм.

— Он не кривой. Он — калькулятор. Тебе понравится.

Гриша хмыкнул, поправил бабочку на шее.

— И еще. Портвейн с тебя. «777». Две бутылки. Без гонорара я не работаю.

— Будет портвейн.

— Смотри мне.

Басист развернулся и, не оглядываясь, нырнул обратно в тепло и свет ресторана. Дверь захлопнулась.

Макс остался один в темноте переулка. Холод пробирал до костей, но внутри было жарко.

Вторая деталь механизма найдена. Бас есть.

Осталось найти две бутылки портвейна и не дать этим двум гениям — математику и алкоголику — убить друг друга на первой репетиции.

Макс посмотрел на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки, но он знал, что они там есть. И скоро одна из них загорится ярче других.

Он двинулся к выходу из переулка, насвистывая ту самую басовую линию Пасториуса.

Вечер переставал быть томным. Вечер становился ритмичным.

Ночная Москва семьдесят первого года была похожа на глубокий, темный океан, в котором редкие островки света лишь подчеркивали масштаб тишины. После душного, прокуренного воздуха «Праги» и наэлектризованной атмосферы радиостудии улица казалась глотком родниковой воды.

Макс и Лена шли по Новому Арбату — витрине советского модернизма. Высотки-книжки, днем казавшиеся серыми и казенными, сейчас, в темноте, превратились в светящиеся перфокарты. Широкий проспект был пустынен. Лишь изредка проносилось такси с зеленым огоньком, шурша шинами по идеально чистому асфальту, да вдалеке, как огромные ночные жуки, ползли поливальные машины, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

Они шли молча. Лена куталась в легкий плащ — майские ночи еще дышали холодом. Она устала после смены, но домой не спешила. Рядом с этим странным парнем, в котором уживались наглость фарцовщика и мудрость профессора, ей было интереснее, чем в теплой постели.

— Значит, нашел? — нарушила она тишину, когда они свернули в переулки старой Москвы, где эхо шагов отлетало от стен купеческих особняков.

— Нашел.

— И как он?

— Живой. Пьет, конечно, как верблюд перед переходом через Сахару, но руки помнят всё.

Лена хмыкнула, поправляя ремешок сумочки.

— Ты понимаешь, что собираешь цирк шапито? Один — математик-аутист, который стучит по энциклопедиям. Второй — алкоголик-виртуоз, которого выгнали отовсюду, откуда можно выгнать. Третий — ты, поэт-недоучка с манией величия. И что вы будете играть? «Полет шмеля» на пустых бутылках?