Удар.

Резкий, хлесткий, как выстрел в упор, звук рабочего барабана разорвал лирику.

Парень на сцене словно взорвался изнутри. Щетки были отброшены, в руках появились тяжелые палки. Вместо мягкого свинга кафе наполнил локомотивный, первобытный ритм. Бочка заколотила в грудь слушателей, выбивая воздух.

Барабанщик лупил с чудовищной силой, игнорируя партитуру. Волосы метались, закрывая глаза. Лицо исказилось в гримасе ярости.

— Ого… — Гриша выпрямился, подавшись вперед. — Это уже не кисель. Это отбойный молоток.

Саксофонист попытался перекричать грохот, но инструмент сорвался на визг. Лидер бэнда, пианист в бабочке, вскочил, замахал руками, пытаясь остановить безумие. Публика за столиками замерла с открытыми ртами. Официант выронил поднос с кофейными парами.

Барабанщик не останавливался. Палки мелькали в воздухе, превращаясь в сплошное пятно. Звук нарастал, становясь невыносимым. Это был бунт. Восстание ритма против гармонии.

В финале бешеной сбивки парень нанес сокрушительный удар по тарелке. Стойка не выдержала, жалобно звякнула и повалилась на бок.

Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной.

— Вон! — крик администратора кафе, выскочившего из подсобки, прорезал вакуум. — Дронов, пошел вон! Чтобы ноги твоей здесь не было! Сумасшедший! Псих!

Барабанщик медленно встал. Спокойно, словно ничего не произошло, взял со стула куртку. Взгляд, брошенный в зал, был пустым и злым.

Лидер бэнда что-то орал вслед, размахивая кулаками, но Дронов уже шагал к выходу, расталкивая плечами ошарашенную публику.

— Наш клиент, — Макс поставил недопитый стакан сока на стойку. — Пошли, пока не растворился в переулках.

Выход на улицу Горького обдал ночной прохладой. Огни фонарей дрожали в лужах. Фигура в потрепанной кожанке быстро удалялась в сторону Тверского бульвара.

Макс и Гриша двинулись следом, сохраняя дистанцию.

Дронов свернул в подворотню. Послышался грохот металла.

Когда преследователи вошли во двор, открылась странная картина. Барабанщик стоял у ряда мусорных баков. В руках снова были палочки. Парень методично, с какой-то математической точностью, извлекал звуки из ржавых крышек, водосточной трубы и бетонного бордюра.

Это был сложный, ломаный полиритм. Гулкий, индустриальный шум, превращенный в музыку.

— Андрей? — негромко позвал Макс.

Дронов не обернулся. Ритм ускорился. Удары по трубе звенели, резонируя в тесном пространстве двора.

— Марк прислал? — голос барабанщика был хриплым, прокуренным. — Опоздали. Меня выперли. Окончательно. Саксофонист плачет в туалете.

— Видели, — Макс подошел ближе. — Хорошо зашел. Эффектно.

— Эффектно… — Дронов наконец остановился. Повернулся, разглядывая гостей. Взгляд зацепился за тельняшки под куртками. — А, понятно. Патруль? Комсомольцы-дружинники? Будете лекцию читать о вреде шума для советского человека?

— Стройбат, — коротко бросил Гриша. — Сами шуметь любим.

Дронов усмехнулся, пряча палочки во внутренний карман куртки.

— Стройбат… Это интересно. Что надо? В ансамбль песни и пляски «Красная Лопата» нужен барабанщик? Чтобы играть «Катюшу» в темпе марша? Проходите мимо, солдатики. Я не по этой части.

— «Катюшу» не надо, — Макс закурил, протянул пачку Дронову. — Есть подвал. Есть бас из лопаты и гитара из телефонной будки. Есть звук, от которого в радиусе километра дохнут кошки. И есть ритм, который никто не может выдержать.

Барабанщик затянулся, щурясь от дыма. Ироничная маска на мгновение сползла, обнажив интерес.

— Звучит как диагноз. А аппаратура?

— Самопал. На танковых транзисторах. Пульт в чемодане.

Дронов сплюнул на асфальт, глядя куда-то поверх голов.

— У меня были нормальные установки. «Людвиг», «Премьер». В Гнесинке лизали пыль с тарелок. И где это всё? Тю-тю.

— У нас есть «Амати», — сказал Гриша. — Красная. Перламутровая. В гараже стоит. Скучает.

Барабанщик замер. Имя чешской фирмы подействовало как пароль.

— «Амати»? Живая? Или убитая в хлам?

— Настроим, — пообещал Макс. — Главное — бить по ней можно в полную силу. Никто не выгонит. Стены в яичных лотках.

Дронов замолчал, обдумывая предложение. Во дворе было тихо, только где-то на верхнем этаже хлопнуло окно.

— Бухло? Еда? — деловито спросил он. — Я на голодный желудок не соображаю. У меня метаболизм как у реактора.

— В котельной всегда есть уголь и чайник, — Макс кивнул в сторону выхода из двора. — А в гараже — тушенка и Жора. Жора найдет всё.

Дронов вытолкнул окурок щелчком пальцев.

— Ладно, стройбат. Показывайте свой бункер. Если там окажется попса — разобью вашу «Амати» о ваши же бритые головы.

Макс и Гриша переглянулись.

Первый шаг был сделан. Мотор для группы найден. Осталось проверить, выдержит ли этот мотор запредельные нагрузки гаражного рока.

Будет громко. Будет грязно. Поехали.

Подворотни Марьиной Рощи встречали сыростью и запахом прелой листвы. Дронов шагал размашисто, сунув руки в карманы потертой кожанки, то и дело сбиваясь на странный, рваный шаг, словно отбивая подошвами невидимый такт. Гриша и Макс вели гостя сквозь лабиринты бетонных коробок, мимо спящих грузовиков и ржавых детских площадок.

Гаражный кооператив «Мотор» спал под присмотром единственного фонаря у будки сторожа. Дядя Вася, в неизменном шлемофоне, дремал, привалившись к стене, прижимая к груди пустую бутылку как боевое знамя.

— Секретный объект? — Дронов скептически оглядел ряды железных ворот. — В таких местах обычно прячут краденые запчасти или варят самогон. Вы уверены, что здесь рождается искусство, а не административное правонарушение?

— Грань тонка, — отозвался Макс, выуживая связку ключей. — Но звук в кирпиче варится лучше, чем в консерваторских залах. Стены не спорят.

Лязгнул засов. Створка бокса №42 отошла в сторону с протяжным, металлическим стоном. Из темноты пахнуло канифолью, сыростью и пылью яичных лотков. Макс щелкнул рубильником. Желтый свет тусклой лампочки выхватил из мрака нагромождение аппаратуры.

Дронов вошел внутрь, мгновенно преобразившись. Скепсис сменился хищным любопытством. Взгляд заскользил по стенам, обитым картонными пирамидками, по самодельному пульту в чемодане, по моткам проводов, змеившимся под ногами.

— Лаборатория доктора Франкенштейна… — пробормотал барабанщик, подходя к установке *Amati*.

Красный перламутр в тусклом свете казался кровавым. Дронов коснулся пальцами обода малого барабана. Провел ладонью по пластику томов.

— Не убитая, — констатировал гость. Голос стал серьезным. — Но настроена под кабак. Слишком много звона. Слишком мало мяса.

Он сбросил кожанку на пол, оставшись в черной майке с обрезанными рукавами. На бледных руках проступили татуировки — не тюремные, а странные графические знаки, похожие на ноты или алхимические символы.

— Настраивай под себя, — Макс подошел к усилителю. — Инструменты есть. Мы пока разогреем «Венец».

Толик, возникший из-за стеллажей как привидение (ночная смена в детском саду еще не началась), молча кивнул и принялся щелкать тумблерами. Лампы мигнули, наполняя гараж уютным малиновым свечением и низкочастотным гулом.