Следующие полчаса прошли в тишине, прерываемой лишь щелчками настроечного ключа и глухими ударами палочек. Дронов работал методично. Опустил стойки ниже. Переставил педаль бочки. Заглушил томы кусками поролона, закрепленными изолентой.

— Глухой звук — честный звук, — пояснил ударник, не оборачиваясь. — Когда тарелки не поют, а кусаются, тогда начинается рок. А джаз оставим толстосумам с Горького.

Гриша взял бас. Ремень «Орфея» привычно лег на плечо. Макс проверил строй «Франкенштейна». Самопальная гитара выглядела рядом с нарядной *Amati* как нищий рядом с принцем, но в руках Макса инструмент казался опасным.

— Что играем? — Дронов уселся на табурет. Осанка изменилась. Сгорбленный парень исчез, в кабине истребителя занял место пилот.

— «Серые крысы», — Макс ударил по струнам. «Фузз» взорвался скрежетом. — Ритм — как работающий пресс. Никаких украшений. Только пульс.

Дронов кивнул. Ударил палочкой о палочку.

— Раз. Два. Три. Четыре.

Удар в бочку был такой силы, что яичные лотки на стенах вздрогнули.

*БУМ!*

Ритм пошел. Это не было похоже на игру прежних сессий. Дрон не просто стучал — он вколачивал звук в бетонный пол. Каждое движение выверено, каждый удар рабочего барабана — как пощечина.

Гриша вступил на басу. Низкие частоты «Орфея» слились с бочкой в единый монолит. Ритм-секция превратилась в тяжелый, неповоротливый, но неумолимый механизм.

Макс врезал рифф. Грязный, ядовитый звук заполнил пространство бокса.

Они играли минут десять без остановки. Дронов вел группу, как заправский дирижер, только вместо палочки в руках были молоты. В середине трека барабанщик вдруг сорвался в бешеную сбивку, прошелся по томам градом ударов и мгновенно вернулся в основной ритм, не сбившись ни на миллисекунду.

Звук в гараже стал осязаемым. Вибрировал воздух, дрожали стекла в воротах. Толик за пультом лихорадочно крутил ручки, пытаясь удержать стрелки индикаторов от зашкаливания.

Финал наступил внезапно. Макс глушанул струны ладонью. Дронов поймал тарелку рукой, обрывая звон.

Тишина вернулась в гараж, но она была другой. Заряженной.

— Ну? — Макс вытер пот со лба. — Попса?

Дронов тяжело дышал. Волосы прилипли ко лбу, глаза горели лихорадочным огнем. Он посмотрел на свои руки, потом на Макса.

— Это… — ударник запнулся, подбирая слова. — Это грязно. Это очень плохо записано. Но это первое место в Москве, где мне не захотелось плюнуть в лицо гитаристу.

Он встал, пнул табурет.

— Бас-гитара — бревно. Гитара — мусор. Но качает так, что у меня пломбы в зубах чешутся.

Гриша довольно хмыкнул, убирая «Орфей» в чехол.

— Значит, сработаемся, Бонам.

— Не называй меня так, — отрезал Дронов. — Джон Бонэм играет в Британии. А я играю в Марьиной Роще. Здесь другие правила.

Дронов подошел к столу, на котором стояла открытая банка тушенки и надкусанный батон. Зацепил пальцем кусок мяса, отправил в рот.

— Ладно, кочегары. Убедили. Завтра принесу свои тарелки. Те, что на стойках — из консервных банок. А нам нужен звон, от которого менты будут креститься.

Макс протянул руку. Дронов пожал её. Ладонь у барабанщика была сухой, горячей и мозолистой — настоящая рука рабочего.

— Программу сделаем за неделю, — Макс посмотрел на Толика. — Писать будем чистовик. С живыми барабанами.

— Сделаем, — кивнул Шерман. — Пульт выдержит.

— Кстати, — Дронов обернулся у выхода. — Марк сказал, вы в котельной работаете?

— Есть такое.

— Приду завтра. Посмотрю, как вы там углём машете. Если ритм на лопате такой же, как на гитаре — значит, группа будет великой.

Барабанщик вышел в ночь. Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. В свете лампочки гитара казалась теперь не мусором, а частью чего-то огромного и неотвратимого.

— Ну что, бойцы, — сказал Макс. — Группа «Синкопа» укомплектована. Пора готовить Москву к землетрясению.

Толик выключил рубильник. Тьма поглотила гараж, но звук барабанов Дрона всё еще вибрировал в кирпичных стенах, обещая, что тишины здесь больше не будет.

Смена в котельной ждала. Жизнь за пределами музыки требовала угля, но внутри каждого уже горел совсем другой пожар.

Ночь в гараже №42 превратилась в марафон на выживание. Стены, обитые яичными лотками, больше не казались защитой — теперь картонные пирамидки напоминали зубы гигантской пасти, поглощающей остатки кислорода. В центре этого пространства, в круге света от единственной лампы, Дронов истязал красную «Амати».

Барабанщик изменил пространство бокса. Расстановка инструментов стала агрессивной: бочка выдвинута вперед, тарелки задраны под углом, удобным для рубящих ударов. Андрей сидел за установкой, как за пулеметом в окопе. Тело работало на износ, пот градом катился по бледной спине, оставляя мокрые следы на черной майке.

— Снова! — рявкнул Макс, не давая никому передохнуть.

В руках Севастьяна «Франкенштейн» выл, захлебываясь в самодельном «фуззе». Звук перестал быть просто шумом — теперь это была плотная, осязаемая субстанция, заполнившая гараж до самого потолка. Гриша вцепился в гриф «Орфея» мертвой хваткой. Пальцы моряка превратились в поршни, вколачивающие низкие частоты в бетонный пол.

— Раз! Два! Три! Четыре! — палочки Дронова столкнулись над головой.

Удар бочки совпал с ударом баса. Воздух в гараже дрогнул. «Серые крысы» больше не ползали — теперь песня неслась на слушателя со скоростью курьерского поезда. С приходом Дрона музыка обрела позвоночник. Гибкий, стальной, беспощадный. Андрей играл не так, как учили в Гнесинке. Парень ломал академические каноны, добавляя в ритм паузы там, где их не ждали, и взрываясь каскадами ударов в моменты наивысшего напряжения.

Толик за пультом напоминал диспетчера на аварийной станции. Стрелки индикаторов на чемодане бились в красном секторе. Шерман лихорадочно крутил эбонитовые ручки, пытаясь отделить голос Макса от гитарного рева.

— Зашкаливает! — крикнул Толик, поправляя очки. — Лента не держит! Трансформатор греется!

— Плевать! — Макс прильнул к микрофону, обернутому поролоном. — Пиши как есть! Пусть горит!

Голос вырывался из груди хриплым, сорванным потоком. В словах больше не было студенческой рефлексии. Только злость человека, познавшего вкус бетона и тяжесть кирзового сапога. Дрон подхватил настроение, обрушив на тарелки серию ударов, от которых в ушах поплыл звон.

Синергия возникла внезапно. В какой-то момент гараж перестал существовать. Исчезли яичные лотки, исчез запах мазута, исчезла усталость. Остался только Ритм. Монолитный, всепоглощающий гул, в котором четыре человека стали деталями одного двигателя. Дронов и Гриша создали «замок» — ту самую магическую связь ритм-секции, когда бас и барабан бьют как одно сердце.

— Вот оно! — Гриша закричал, не прерывая игры. — Лови волну, Севка!

Макс закрыл глаза. Гитара в руках перестала быть куском дерева с проводами. Она стала продолжением нервной системы. Каждый аккорд отдавался в позвоночнике. Дрон выдал бешеную сбивку, перейдя с рабочего барабана на томы, звук стал утробным, тяжелым, как обвал в шахте.