— Дембеля… Стройбат… ЖДВ… Герои труда, значит. А почему не на производстве? Почему в рабочее время баклуши бьем? Тунеядствуем? Указ Президиума Верховного Совета от 4 мая 1961 года никто не отменял.

Макс достал из кармана справку. Мятую бумажку с печатью ЖЭКа.

— Никак нет. Трудоустроены. Кочегар котельной №5. Сменный график. Сутки через трое. Сегодня — законный выходной.

Гриша протянул такую же.

Толик вытащил удостоверение ночного сторожа детского сада «Ромашка».

Прохоров хмыкнул. Крыть нечем. Документы в порядке. Формально — пролетариат.

— Кочегары, значит… Сторожа… — Капитан вернул документы. — Поколение дворников, блин. А здесь что? Притон?

Взгляд мента упал на угол, прикрытый брезентом.

Жора перестал дышать.

Прохоров подошел. Откинул край ткани носком сапога.

Коробки.

Надпись: *Montana. Made in Hamburg*.

Капитан присел. Рванул картон.

Синяя джинсовая ткань. Жесткая, новая, пахнущая краской индиго.

Дефицит. Валюта. Срок.

Тишина в гараже стала звенящей.

Прохоров медленно выпрямился, держа в руках джинсы. На талии — кожаный лейбл с орлом.

— Опа… — сказал он тихо. — А вот это уже интересно. Особо крупные размеры? Спекуляция? Или контрабанда?

Жора сполз по стене. Ноги отказали.

Это конец. Тюрьма.

— Это реквизит, — голос Макса прозвучал спокойно, даже равнодушно.

Прохоров обернулся. Бровь взлетела вверх.

— Реквизит? Ты меня за дурака держишь, кочегар?

— Никак нет. Мы — агитбригада. Готовим постановку для дома культуры «Красный Октябрь». Спектакль «Гримасы капитализма». Обличаем, так сказать, гнилую сущность Запада.

Макс подошел ближе, глядя капитану в глаза.

— По сценарию, отрицательные персонажи — хиппи и наркоманы — одеты вот в это. Чтобы показать моральное разложение. Реквизит выдан под роспись завхозом ДК. Можете проверить. (Блеф чистой воды. Смертельный номер).

Прохоров усмехнулся. Он не верил ни единому слову. Он знал этот район, знал этих людей.

Но сажать… Сажать — это писать протоколы, вызывать ОБХСС, передавать дело следователям. Геморрой.

А джинсы в руках были настоящими.

И размер… На глаз — 52-й. Как раз.

Участковый пощупал ткань. Плотная. Сносу не будет. В магазине такие не купишь, у фарцовщиков — 150 рублей пара (полторы зарплаты лейтенанта).

— «Гримасы капитализма», говоришь? — Прохоров приложил штаны к себе. Длина подходила.

— Так точно. Сатира. Бичуем пороки.

— А размерчик-то у пороков… ходовой.

Взгляд капитана стал масляным.

Жора, почуяв шанс на спасение, ожил.

— Товарищ капитан! — пискнул он. — Для экспертизы… Можем выделить один экземпляр. Для следственного эксперимента. Чтобы убедиться в тлетворном влиянии.

— Для эксперимента… — Прохоров задумчиво свернул джинсы. Сунул их под мышку. Планшетка прижала добычу.

— Ладно, — тон изменился. Стал деловым. — Реквизит беречь. Пороками не увлекаться.

Он обвел взглядом аппаратуру, стены в лотках.

— И чтобы тихо. Жалоба будет — прикрою вашу «агитбригаду» в пять секунд. Вместе с реквизитом. У меня план по раскрываемости горит. Понятно?

— Так точно, — хором ответили три дембеля.

Прохоров развернулся.

Шагнул к выходу.

У ворот остановился.

— А песню эту… про крыс… Смените репертуар. Про БАМ пойте. Или про любовь. Целее будете.

И вышел, унося под мышкой 150 рублей и свободу Жоры.

Ворота захлопнулись.

Засов лязгнул, вставая на место.

В гараже повис выдох. Коллективный, громкий.

Жора рухнул на ящик, вытирая пот со лба рукавом вельветового пиджака.

— Пронесло… Господи, пронесло… Я думал — всё. Сухари сушить.

— Минус одна пара, — констатировал Толик. — Налог на деятельность.

— Плевать! — Жора дрожащими руками достал сигареты. — Хоть десять. Лишь бы не на нары.

Макс расстегнул китель. Тельняшка прилипла к спине.

Адреналин, бурливший в крови во время «допроса», начал отступать, сменяясь злостью.

— Мы на крючке, — сказал он. — Он теперь будет ходить сюда как в магазин. За джинсами, за жвачкой, за пластинками. Доить будет.

— Пусть доит, — пробасил Гриша, откладывая гаечный ключ. — Главное — работать дает. Крыша, какая-никакая. Ментовская крыша — самая надежная.

Макс подошел к пульту. Щелкнул тумблером.

Лампочки снова загорелись красными глазами.

— Он сказал про репертуар… «Смените». Значит, слушал. Значит, стоял под дверью и слушал.

— И что? — спросил Шерман.

— А то. Что даже мент понимает, о чем мы поем. Про крыс он запомнил.

Макс взял гитару.

— Мы не будем петь про БАМ. Мы будем петь про мента, который крадет джинсы. Про страх. Про то, как нас покупают и продают.

— Опасно, Сев, — тихо сказал Жора.

— А жить вообще опасно. Особенно в гараже.

Удар по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук вернулся. Грязный, яростный.

Теперь в нем появилась новая нота. Нота ненависти к человеку в фуражке, который может зайти и забрать всё, просто потому что у него есть власть.

— Сначала! — рявкнул Макс в микрофон. — Дубль три. «Серые крысы». И добавьте злости. Представьте его рожу.

Гриша ударил по басу.

Толик нажал на клавиши.

Гараж снова наполнился шумом.

Снаружи, за воротами, дядя Вася допивал остатки фиолетовой жидкости, крестясь на железную дверь, за которой выла сирена рок-н-ролла.

А где-то в переулках Марьиной Рощи шагал довольный капитан Прохоров, предвкушая, как примерит дома обновку от «гнилого Запада».

Легализация прошла успешно.

Цена вопроса — одни штаны и немного нервных клеток.

Двигаемся дальше.

Квартира в высотке на улице Горького (Тверской) напоминала музей западного образа жизни, чудом телепортированный в сердце СССР. Высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, запах дорогих духов *Climat* и сигарет *Winston*. В углу, на полированной тумбе, вращался диск проигрывателя *Technics*, наполняя комнату кристально чистым звуком *Pink Floyd*.

Здесь собралась «золотая молодежь». Дети дипломатов, профессоров, цеховиков. Джинсы *Levi’s*, вельветовые пиджаки, разговоры о Набокове и свежих выставках авангардистов в квартирах-студиях.

Макс стоял у стены, сжимая в руке бокал с настоящим шотландским виски (лед позвякивал о стекло). Он чувствовал себя диверсантом.

После суток в котельной, после сырого гаража и запаха канифоли эта роскошь казалась декорацией. Слишком чисто. Слишком сыто.

Рядом Гриша, втиснутый в джинсовую куртку, которая трещала на его плечах, мрачно жевал бутерброд с сервелатом.

— Икра, виски… — проворчал он. — А жизни нет. Пластик.

— Жди, — коротко бросил Макс. — Сейчас будет жизнь.

В центре комнаты суетился Жора. Фарцовщик был в своей стихии. Он порхал между гостями, разливал напитки, сыпал шутками.

— Дамы и господа! — Жора хлопнул в ладоши, приглушая музыку. — Прошу внимания. Сейчас состоится премьера. Мировой эксклюзив. Забудьте про своих англичан. Они играют для денег. А то, что вы услышите сейчас, сыграно на нервах.

Он подошел к магнитофону. Достал из кармана кассету.

Ту самую. Записанную ночью в гараже.

Пластинка *Pink Floyd* остановилась. Игла соскользнула.

Кассета щелкнула, вставая в паз деки.

Жора нажал *Play*. Выкрутил ручку громкости вправо. До упора.