Макс закурил. Дым тут же повис сизым облаком.

— Звук мне нравится. Сырой. Но ритм… Шерман, мы упираемся в потолок. Я не могу одновременно стучать и петь. А писать по кускам — теряем нерв.

Гриша поднял замотанную изолентой руку.

— Нам нужен ударник. Четвертый.

— Где его взять? — Макс нервно затянулся. — Нормальные лабухи в ресторанах играют за парнас. Им наш подвал на хрен не нужен. А пионеры из дворовых ансамблей не потянут. Тут сила нужна. Удар должен быть таким, чтобы штукатурка сыпалась.

В дверь тихо постучали.

Условный стук: три коротких, два длинных.

Лена.

Она уходила спать (домой, в теплую постель), но часто возвращалась под утро с термосом кофе. Ангел-хранитель этого ада.

Гриша открыл засов.

Лена скользнула внутрь, принеся с собой запах утренней свежести и дождя.

— Живые? — спросила она, ставя термос на верстак. — Я думала, вы тут угорели. Дядя Вася спит на посту, ворота нараспашку.

— Мы работаем, — буркнул Толик. — Искусство требует жертв. В том числе кислородных.

Лена разлила кофе по кружкам. Горячий, черный, сладкий.

Это было спасение.

Макс сделал глоток, чувствуя, как кофеин бьет в мозг, прогоняя туман усталости.

— Лен, — сказал он. — Ты в тусовке крутишься. Жора тоже. Нам нужен человек.

— Барабанщик? — она сразу поняла. — Слышала, как ты матерился на бочку.

— Да. Псих. Который умеет держать ритм и не боится играть в гараже за еду и идею.

— Есть один… — Лена задумчиво подула на кофе. — Жора говорил. Парень из джазового училища. Его выгнали за драку. Говорят, стучит как дьявол, но пьет как лошадь.

— Пьет? — Гриша оживился. — Наш человек.

— Но он буйный. Играл в «Кафе Молодежном», разбил установку на концерте. Сказал, что тарелки звучали «недостаточно остро».

— Как зовут?

— Дрон. Андрей. Фамилии не знаю. Тусуется на «Психе» (площадка перед МГУ).

— Тащите его сюда, — Макс поставил кружку. — Если он разбил установку из-за звука — это наш клиент.

Лента на бобине кончилась, хлопнув хвостом.

Толик выключил магнитофон.

— Всё. Смена окончена. Пленки больше нет. И сил тоже.

Они сидели в тишине.

Гул в ушах не проходил.

Гриша разматывал изоленту с пальцев. Кожа была содрана, но он улыбался.

— А песня-то… вещь, — сказал он. — «Бетонное небо». Злое. Цепляет. Если это кто услышит — офигеет.

— Услышат, — Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. — Мы запишем этот альбом. Назовем «Гаражные дни». И это будет пощечина всем этим прилизанным ВИА в костюмчиках.

Он посмотрел на свои руки.

Руки кочегара. Черные от угольной пыли (которую не отмыть) и гитарного грифа.

Они не были музыкантами в привычном смысле. Они были рабочими звука. Пролетариатом ритма.

И их цех — этот гараж — начинал давать продукцию.

Лена подошла к Максу.

— Поехали ко мне, — тихо сказала она. — Поспишь пару часов. У тебя глаза красные, как у вампира.

— Не могу. У меня смена в кочегарке с восьми. Петрович убьет, если опоздаю. Уголь ждать не любит.

Он поцеловал её в лоб.

— Иди, Синичка. Мы тут… приберемся и тоже двинем.

Лена ушла.

Они остались втроем.

Утро пробивалось сквозь щели ворот серыми полосами света.

Гараж выглядел уныло при дневном свете. Грязные матрасы на стенах, окурки на полу, пустые бутылки из-под кефира.

Но в центре, как алтарь, стояла красная *Amati*. И пульт, собранный из мусора.

Макс взял кассету с черновой записью.

«Мастер-лента».

Вставил в карманный плеер (трофейный *Philips*).

Надел наушники.

Нажал *Play*.

Шум. Треск.

А потом — *БУМ-КЛЭП*.

И голос, пробивающийся сквозь бетон.

*«В робе серой… С лопатой в руке…»*

Это было ужасно.

И это было прекрасно.

Потому что это было правдой.

Макс снял наушники.

— Шерман, ты гений. Фузз — огонь.

Толик, уже засыпающий на ящике, поднял большой палец.

— Служим Советскому Союзу.

— Ладно, отбой, — скомандовал Макс. — Завтра найдем Дрона. И тогда гараж взлетит.

Он выключил рубильник.

Лампы усилителя медленно погасли, остывая с тихим потрескиванием.

Темнота вернулась, но теперь она была наполнена смыслом.

Здесь, в недрах Марьиной Рощи, родился Звук.

Злой, голодный, настоящий.

И он требовал выхода.

Солнце в зените раскалило металлическую крышу бокса №42 до состояния сковородки. Внутри — духота, густая, как кисель. Вентиляция, заткнутая ветошью ради звукоизоляции, не работала. Воздух пропитался запахом дешевых сигарет, канифоли и мужского пота.

В центре гаража, среди яичных лотков и старых ковров, кипела работа.

Толик (Шерман) колдовал над пультом, крутя эбонитовые ручки.

Гриша (Контрабас) сидел на ящике, перебирая струны «Орфея». Басовая линия — тягучая, монотонная — вибрировала в животе.

Макс у микрофона. Мокрая тельняшка, вздувшиеся вены на шее.

Очередной дубль.

*'Серые крысы… в серых стенах…*

*Грызут проводку… в наших венах…'*

Внезапно — грохот.

Не музыка.

Удар в железные ворота. Тяжелый, властный. Кулаком, а то и сапогом.

Звук оборвался. Шерман дернул рубильник питания. Лампочки на пульте погасли.

Тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышно только бешеное биение сердец.

Из-за ворот — сиплый, панический голос дяди Васи:

— Товарищ капитан! Не положено! Объект частный! Собственность!

И в ответ — ледяной, спокойный баритон:

— Открывай, Василий. А то за соучастие пойдешь. Притон держишь?

Взгляды скрестились.

Жора побледнел, сливаясь с меловой побелкой стены. Его взгляд метнулся к углу, где за брезентом громоздились коробки. «Монтана». Жвачка. Статья 154 УК РСФСР. Спекуляция. От трех до семи с конфискацией.

Макс жестом показал: «Спокойно».

Натянул парадный китель на потное тело. Застегнул крючок.

Гриша спрятал бас за спину, взял в руки гаечный ключ. На всякий случай.

Шерман поправил очки, стараясь придать лицу выражение идиота-инженера.

Скрежет засова.

Ворота распахнулись.

Яркий дневной свет ударил в глаза, ослепляя привыкших к полумраку подпольщиков.

В проеме — силуэт.

Фуражка с красным околышем. Погоны с тремя звездочками. Портупея, кобура («Макаров»), планшетка.

Капитан Прохоров.

Участковый инспектор. Местный шериф, царь и бог Марьиной Рощи. Гроза алкашей и тунеядцев.

Капитан шагнул внутрь. Поморщился от запаха.

Взгляд — цепкий, профессиональный — просканировал помещение.

Стены в яичных лотках. (Странно).

Аппаратура. (Подозрительно).

Трое в военной форме. (Интересно).

И бледный интеллигент в углу (Жора).

— Та-а-ак, — протянул Прохоров. Голос сочился сарказмом. — Клуб самодеятельности «Очумелые ручки»? Или подпольный цех?

Дядя Вася топтался сзади, виновато комкая в руках шлемофон.

— Товарищ капитан, это ж ребята… Служивые. Технику чинят. Транзисторы.

— Вижу я, какие транзисторы, — Прохоров пнул ногой моток кабеля. — Документы.

Команда резкая. Отработанная.

Макс шагнул вперед. Четко, по-уставному.

— Здравия желаю, товарищ капитан милиции.

Военный билет лег в руку мента. Следом — Гришин и Толика.

Прохоров листал страницы медленно, смакуя каждую секунду.