— Ты издеваешься, студент? — голос Гриши рокотал, как камнепад. — Я тащился через весь город с этой дурой на горбу, чтобы играть в каптерке? С кем? С этим… библиотекарем?

Он ткнул толстым пальцем в сторону Толика. Тот вжался в плечи, уронив карандаш.

— Это не библиотекарь, Гриша. Это ритм-секция.

— Ритм-секция? — Гриша сплюнул на пол. — Это цирк уродов! У него же вместо барабанов макулатура! Ты меня за идиота держишь? Я играл с Эдди Рознером! Я лауреат конкурса артистов эстрады шестьдесят пятого года! А ты мне подсовываешь банки из-под чая!

Он поправил лямку чехла.

— Всё. Концерт окончен. Я пошел. А ты, Севка, должен мне три рубля за такси и за моральный ущерб.

Гриша двинулся к выходу, сметая плечом воздух как ледокол.

Макс не сдвинулся с места, преграждая путь.

— А ты боишься, Гриша?

Басист замер. Навис над Максом горой.

— Чего?

— Боишься, что этот «библиотекарь» будет держать ритм ровнее, чем твой хваленый оркестр? Боишься, что на фоне его точности твоя лажа вылезет наружу?

В подвале повисла тишина. Толик перестал дышать.

Гриша сощурил заплывшие глазки. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Ты, щенок… Ты кого на понт берешь? Я ритм держал, когда ты еще в пеленки дул.

— Так докажи. Или стареешь? Руки дрожат, смычок падает?

Это был удар ниже пояса. Грубый, запрещенный прием. Но с такими людьми, как Гриша, дипломатия не работала. Их можно было взять только на «слабо».

Гриша с шумом выдохнул через нос. Сдернул с плеча огромный чехол.

— Ладно. — Он рывком расстегнул молнию. — Доставай свою балалайку, Морозов. Я сейчас тебе покажу «точность». А потом надену эту энциклопедию очкарику на голову.

Из чехла показался контрабас. Старый, потертый, местами со сколотым лаком, но благородный. Темное дерево, гриф, отполированный тысячами прикосновений. Гриша обнял его привычным жестом, как любимую, но сварливую жену.

Щелкнул шпилем, уперев его в бетонный пол.

— Что играем? Блюз? Свинг?

— Фанк, — сказал Макс, доставая свою «ленинградку». — Тональность Ми. Темп сто десять. Толик, дай бит. Прямой. Ровный. Как сердцебиение у покойника.

Толик, бледный как мел, поднял карандаши.

Макс кивнул.

*Клэк.* (Удар по тому «С»).

*Бум.* (Удар по тому «А»).

*Клэк. Бум. Клэк. Бум.*

Звук был сухим, коротким, лишенным эха. Это было похоже не на музыку, а на работу печатного станка. Но это было идеально ровно. Ни микросекунды отклонения.

Гриша поморщился, как от зубной боли. Для его джазовой души эта механистичность была оскорблением.

— Тьфу, робот Вертер… — проворчал он. — Ладно. Держись, математик.

Гриша дернул струну.

*Ду-ум.*

Глубокий, бархатный звук наполнил подвал, заставив вибрировать диафрагму.

Гриша начал играть. Сначала лениво, просто обозначая тонику. Он явно хотел показать, что делает одолжение.

Макс вступил на гитаре. Он начал играть «чес» — быстрый, ритмичный бой с глушением струн левой рукой. *Чики-ваки, чики-ваки.*

Картинка начала складываться.

Сухой стук карандашей Толика создавал жесткую сетку. Каркас.

Гитара Макса давала перкуссивную фактуру.

А контрабас…

— Гриша, гуляй! — крикнул Макс сквозь ритм. — Не сиди на тонике! Раскачивай!

И Гриша завелся.

Его пальцы забегали по грифу. Он перестал играть просто бас. Он начал играть контр-мелодию. Он отставал от бита на долю секунды — тот самый *laid back*, оттяжка, которая создает ощущение вальяжности, — а потом догонял его, врезаясь в сильную долю вместе с ударом Толика.

*Бум-шлеп-ду-ду-ду-Бум!*

Глаза Толика за линзами очков расширились. Он слышал эту «ошибку», это отставание Гриши, и его математический мозг пытался это компенсировать, но Макс знаком показал: «Держи ровно! Не подстраивайся!».

И Толик держал. Он был скалой, о которую разбивались волны Гришиного свинга.

В этот момент в подвале произошло чудо.

Две противоположности — абсолютный Порядок и абсолютный Хаос — встретились. И вместо того, чтобы уничтожить друг друга, они сцепились в единый механизм.

Возник Грув.

Тот самый, невидимый, но осязаемый дух музыки, который заставляет ногу топать помимо воли.

Гриша закрыл глаза. Его лицо, помятое и злое, вдруг разгладилось. Он начал что-то мычать себе под нос, раскачиваясь вместе с инструментом. Он забыл, что находится в подвале, что играет с дилетантами. Он просто ловил кайф от того, что мог играть быстро, сложно, грязно — так, как ему не давали в «Праге».

Макс улыбался, не переставая чесать ритм. Пот катился по лбу. Он видел: реакция пошла.

— Толик, сбивка! — скомандовал он.

Толик, повинуясь инстинкту, которого сам в себе не подозревал, выдал дробь по фанерному ящику и банке из-под чая.

*Тра-та-та-Дзынь!*

И они снова упали в яму ритма. Вместе. Синхронно.

Они играли минут десять. Без темы, без слов. Просто чистая энергия. Стены подвала, казалось, начали пульсировать. Пыль плясала в свете лампы.

Финал получился спонтанным. Макс резко заглушил струны. Гриша дал последний, низкий слайд вниз по грифу — *Ву-у-ум*. Толик поставил точку ударом по тому «А».

Тишина вернулась, но теперь она звенела в ушах.

Слышно было только тяжелое дыхание троих людей.

Гриша стоял, обняв контрабас, грудь его вздымалась. На лбу блестели капли пота. Он открыл глаза и посмотрел на Толика. Долго, внимательно.

Толик сжался, ожидая, что сейчас его будут бить.

— А ты ничего, очкарик… — хрипло произнес Гриша. — Стучишь, как дятел. В хорошем смысле. Я тебя сбить пытался три раза, а ты ни в какую. Железная у тебя… нервная система.

Толик робко улыбнулся, поправляя очки.

— Это не нервы. Это метроном в голове. Сто десять ударов в минуту.

Гриша хмыкнул, достал платок, вытер шею. Повернулся к Максу.

— Ну что, Морозов. Убедил. Качает. Странно, криво, бездуховно… но качает. Давно я так пальцы не разминал.

— Значит, работаем?

— Работаем, — Гриша полез во внутренний карман за фляжкой, но, вспомнив, что она пуста, досадливо крякнул. — Но условия мои остаются. Портвейн. И чтоб никаких «Ландышей».

— Никаких «Ландышей», — пообещал Макс. — Только хардкор.

— Чего? — не понял Гриша.

— Только настоящая музыка, говорю.

Гриша начал зачехлять инструмент.

— Ладно. Завтра в семь. Я бас-гитару принесу. Электричество нужно. И комбик найди, студент. А то меня за этими банками не слышно будет.

Он закинул чехол на плечо, посмотрел на свою новую «группу» — лохматого студента и испуганного математика — и вдруг усмехнулся, впервые по-доброму.

— «Синкопа», говоришь? Ну-ну. Посмотрим, как эта синкопа по мозгам ударит. Бывайте, гении подвальные.

Дверь хлопнула за его спиной.

Макс опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени.

— Сева… — тихо спросил Толик, собирая разбросанные карандаши. — А что, правда получилось?

— Правда, Толик. — Макс посмотрел на свои пальцы, снова сбитые в кровь. — Мы только что создали машину времени.

Он откинул голову назад, глядя на пятно сырости на потолке.