Каморка Виталика Радиолы напоминала внутренности огромного, вышедшего из строя робота. Полки ломились от мотков проводов, разобранных приемников «Спидола», ламп, похожих на стеклянные грибы, и плат с торчащими, как небоскребы, конденсаторами. Воздух здесь был густым, сизым от табачного дыма и сладковатого, едкого запаха горячей канифоли.

В центре этого хаоса, на единственном свободном пятачке стола, возвышалось Чудовище.

Это был списанный кинотеатральный усилитель «ЛОМО 90У-2», который Макс, надрывая спину, притащил от киномеханика Михалыча. Серый, металлический ящик весом в два пуда, пахнущий машинным маслом и пылью времен Хрущева.

Рядом лежали внутренности трех телефонных трубок — капсюли ДЭМ-4 м, добытые через связи Жоры.

Виталик сидел, сдвинув очки на лоб, и тыкал паяльником в недра Чудовища.

— Ты маньяк, Морозов, — бормотал он, вытирая пот со лба рукавом свитера. — Это же усилитель для кинопередвижки. Он рассчитан на то, чтобы орать на площади в колхозе «Заветы Ильича». У него на выходе сто десять вольт. Если пробьет на корпус — тебя убьет, и фамилии не спросит.

— Не убьет, если заземлить, — спокойно ответил Макс. Он сидел на табурете, рисуя на обрывке газеты схему. — Виталик, нам не нужен чистый звук. Нам нужно мясо. Выдирай предусилитель. Оставляй только оконечник.

— Вандал… — вздохнул технарь, но кусачками перекусил нужный провод. — Лампы 6П3С. Тетроды. Греются как утюги. Ты уверен, что хочешь пустить гитару напрямую в этот кипятильник?

Макс не ответил. Он был занят другим. Ему нужен был не просто громкий звук. Ему нужен был *Fuzz*. Тот самый «грязный», песочный перегруз, который сделал Джими Хендрикса богом. В 1971 году в СССР примочек не существовало. Их нужно было паять самому.

Схема *Fuzz Face* была простой: два транзистора, три конденсатора, пара резисторов. В оригинале стояли германиевые транзисторы.

— Толик, — позвал Макс.

Математик сидел в углу, на ящике с лампами, и читал учебник по сопромату.

— Я здесь.

— Мне нужно рассчитать смещение базы для второго транзистора. У нас советские МП39Б. Коэффициент усиления… ну, скажем, сорок. Напряжение питания — 9 вольт, от кроны. Какое сопротивление ставить в коллектор, чтобы рабочая точка была ровно посередине? 4,5 вольта?

Толик даже не взглянул на схему. Он на секунду закатил глаза под толстыми линзами, словно считывая данные с внутреннего экрана.

— Если бета сорок, а ток коллектора ты хочешь около миллиампера… — забормотал он скороговоркой. — При падении напряжения… Ставь 8,2 килоома. И подстроечник на 10 килоом, чтобы ловить температуру. Германий плывет от тепла.

— Понял. Виталик, ищи резистор на 8,2 кОм.

Виталик порылся в банке из-под леденцов «Монпансье», где вперемешку лежали тысячи полосатых деталей.

— Есть 8,2. И МП-шки есть. Шумные они, заразы. Шипеть будет как примус.

— Пусть шипит. Это не шум, это дыхание рока. Паяй.

Работа закипела.

Макс занялся звукоснимателем. Он взял свою «ленинградку», на которую временно решил поставить эксперимент.

Телефонный капсюль ДЭМ-4 м — штука грубая, но надежная. Макс безжалостно примотал его синей изолентой к деке гитары, прямо под струнами, ближе к подставке. Припаял экранированный провод, который Виталик выдрал из старого микрофона.

Выглядело это уродливо. Гитара с примотанной к ней черной шайбой и мотками изоленты напоминала жертву полевой хирургии.

— Франкенштейн, — констатировал Толик, оторвавшись от книги. — Эстетика разрушения.

— Эстетика функционализма, — поправил Макс. — Готово. Виталик, как там коробочка?

Виталик закончил последний пайку. «Примочка» представляла собой мыльницу (натуральную пластмассовую мыльницу за 12 копеек), внутри которой на весу, «пауком», висели детали. Из мыльницы торчали два гнезда и кнопка от дверного звонка.

— Собрал, — технарь подул на дымящееся олово. — Схема — бред сумасшедшего. Входное сопротивление низкое, выходное — высокое. Она будет срезать все верха.

— Так и задумано. Она должна резать уши, а не гладить их. Включай.

Наступил момент истины.

Огромный ЛОМО стоял на полу. Задняя крышка снята. Внутри, в темноте корпуса, начали медленно разгораться лампы. Сначала нити накала стали темно-вишневыми, потом оранжевыми. Пошел жар. Запахло горячей пылью.

— Анодное подаю… — предупредил Виталик, щелкая тумблером. — Отойдите. Если рванет электролит — мало не покажется.

Внутри усилителя что-то гулко щелкнуло. Послышался низкий, утробный гул: *У-у-у-у-у*.

Фон переменного тока. 50 герц.

— Фонит, собака, — поморщился Виталик. — Конденсаторы высохли.

— Нормально, — Макс взял гитару. — Шум — это жизнь.

Он воткнул штекер (самодельный, выточенный из латуни) в гнездо мыльницы. Другой шнур — в усилитель.

Нажал кнопку звонка на мыльнице.

Гул изменился. Он стал злее, выше. Появилось шипение, похожее на звук закипающего чайника. Германиевые транзисторы проснулись.

Макс поднес руку к струнам. Даже не коснувшись их, он почувствовал, как аппарат отозвался. Система была живой. Она реагировала на наводки тела.

Толик отложил книгу. Встал. Подошел ближе, завороженно глядя на светящиеся лампы.

— Акустическая обратная связь, — прошептал он. — Система переходит в режим самовозбуждения.

— Сейчас возбудимся, — кивнул Макс.

Он ударил по струнам.

Не аккорд. Просто открытая шестая струна. *Ми.*

*КХ-Р-Р-Р-А-А-У-У-М!*

Это был не звук. Это был удар кувалдой по листу железа.

Динамик ЛОМО, рассчитанный на голос диктора Левитана, выплюнул такую порцию искаженной, компрессированной ярости, что с полки Виталика посыпались гайки.

Звук был плотным, как кирпичная стена. Он был грязным, хрипящим, но в нем была невероятная мощь. Обычная акустическая гитара с телефонным датчиком, пропущенная через фузз и ламповый «конец», звучала как рев раненого тираннозавра.

Виталик отпрыгнул к стене, закрыв голову руками.

Толик стоял, не шелохнувшись, хотя очки съехали на нос.

Макс зажал аккорд *E7#9* — «аккорд Хендрикса».

*ДЖ-Ж-Ж-И-И-У!*

Звук завис в воздухе. Он не затухал. Лампы вошли в насыщение, создавая бесконечный сустейн. Нота перешла в визг — фидбэк. Гитара завелась от динамика. Макс повернулся корпусом, управляя этим визгом, меняя его тональность просто положением гитары в пространстве.

— Вырубай! — заорал Виталик сквозь рев. — Диффузор порвет!

Но Макс не вырубал. Он играл рифф. Простой, на одной струне.

*Та-да-да-ДАМ. Та-да-да-ДАМ.*

Это звучало чудовищно громко для маленькой каморки. Штукатурка сыпалась с потолка. Лампочка под потолком мигала в такт басам.

Это была чистая энергия. Электричество, которое наконец-то нашло выход.

Вдруг — *ЧПОК*.

Звук оборвался. Лампочка под потолком погасла. Каморка погрузилась в темноту, освещаемую лишь тускнеющим оранжевым светом ламп усилителя. Запахло паленой проводкой.

— Пробки… — тишина ударила по ушам больнее, чем звук. Голос Виталика дрожал. — Выбило пробки на всем этаже. Комендантша нас убьет.

Макс стоял в темноте, сжимая гриф гитары. Руки дрожали. В ушах звенело.