— Сев, подумай о Лене, — Жора подошел ближе, заглядывая в глаза. — Она же из-за тебя под раздачу попадет. Ей-то за что страдать? И нам… Ну зачем эти муки? Мы же просто музыку хотим играть. Какая разница, как называться?

— Разница есть, Жора, — Севастьян коснулся пальцами грубых обмоток звукоснимателя. — Если мы согласимся — мы умрем. Не в тюрьме, а здесь, внутри. Тот звук, который мы нашли в подвале… его не будет в рок-клубе под надзором куратора. Там будет имитация. Подделка.

— То есть ты отказываешься? — Толик посмотрел на Морозова с надеждой и страхом одновременно.

— Я не могу решать за всех, — Севастьян обернулся. — Жора, ты прав насчет Лены. Гриша, ты прав насчет флота. Шерман — насчет аппарата. Вы вольны уйти. Никто не осудит. Это жизнь.

Дрон сплюнул на пол.

— Я не уйду. Я лучше буду по мусорным бакам стучать, чем под дудку Волкова. Если «Синкопа» сдохнет — я сдохну вместе с ней.

Гриша Контрабас медленно поднялся. Широкие плечи расправились.

— Флот — дело хорошее. Но на корабле должен быть капитан, которому веришь. Я в стройбате привык: либо в строю, либо в яме. Я с тобой, Сева.

Толик Шерман поправил очки. Руки инженера дрожали.

— Ладно… Хрен с ним, с «Маршаллом». Сделаю свой. Еще мощнее. Только… страшно, мужики. Реально страшно.

Жора остался один. Фарцовщик переводил взгляд с одного на другого. В глазах боролись жадность и остатки совести.

— Ну вы и психи… — выдохнул он. — Это же самоубийство. Вас же раздавят.

— Раздавят, если найдут, — Морозов подошел к двери гаража, выглянул наружу. — Тишина на улице. Пока тишина.

Дрон вдруг подскочил к установке и со всей силы врезал палочками по тарелкам. Звон разорвал душный воздух.

— К черту «Ритмы Строек»! Пишем новую вещь! Прямо сейчас! Про Волкова, про клетки, про этот гребаный выбор!

— Отставить, — скомандовал Севастьян. — Жора, хватай кассеты. Толик, пакуй пульт. Гриша — гитары. Уходим отсюда.

— Куда? — не понял Жора.

— В котельную. К Петровичу. У него подвал глубже, стены толще. И Волков там нас не ждет. Мы уходим на нелегальное положение. Официально «Синкопа» распускается. А неофициально…

Севастьян посмотрел на друзей. В глазах каждого горел тот самый огонь, который не купишь за чеки и не утвердишь в горкоме. Раскол не случился. Давление извне лишь крепче сжало их в единый кулак.

— Неофициально мы начинаем вторую серию, — закончил Морозов. — И она будет гораздо громче первой.

Ночь опустилась на гаражный кооператив «Мотор» тяжелым брезентовым пологом. Севастьян и Дрон сидели на плоской крыше сорок второго бокса, свесив ноги над провалом ворот. Внизу, в густой тени, Гриша и Толик заканчивали грузить самое ценное в «Москвич» Жоры. Железо глухо лязгало, голоса звучали не громче шепота — над кооперативом висела та самая тишина, которая бывает перед артобстрелом.

Севастьян достал из кармана повестку. Тонкая бумага белела в темноте, как флаг капитуляции, который он так и не поднял. Морозов чиркнул спичкой. Огонек высветил его лицо — скулы стали острее, взгляд — жестче. Пламя лизнуло край листка, буквы «Волков», «беседа», «административное здание» почернели, свернулись и рассыпались пеплом, который тут же подхватил ночной ветер.

— Красиво горит, — подал голос Дрон. Андрей сидел рядом, обхватив колени руками. — Только Волков от этого не исчезнет. Он теперь как тень. Будет стоять за каждым углом.

— Пусть стоит, — ответил Севастьян, глядя, как последняя искра гаснет в его пальцах. — Он думал, что мы испугаемся за свои шкуры. Он не понял главного: у нас нет шкур. Есть только этот ритм и тельняшки, которые мы не снимаем со стройбата.

Дрон сплюнул вниз, в темноту.

— Севка, а ведь он прав был в одном. С Леной… Если они её прижмут через институт, что делать будем?

Морозов сжал кулаки. Это был единственный вопрос, на который у него не было технического ответа. Но он знал Лену. Она была Синичкой, но с сердцем ястреба.

— Она сделала свой выбор еще тогда, когда принесла нам первые тельняшки в котельную. Мы не можем решать за неё. Мы можем только не сдаваться. Если мы прогнемся сейчас — мы предадим и её, и ту музыку, которую она в нас верит.

Снизу раздался негромкий свист. Это был сигнал Гриши. Погрузка закончена. «Москвич» Жоры, просевший до самых брызговиков, медленно выкатился из бокса. Фары не включали — фарцовщик вел машину на одних габаритах, ориентируясь по памяти.

Севастьян и Дрон спрыгнули с крыши. Прыжок отозвался в суставах привычной тяжестью. Морозов подошел к воротам, в последний раз обвел взглядом пустой гараж. На полу остались только обрезки проводов, пустые коробки от кассет и яичные лотки на стенах, которые больше не будут впитывать их ярость.

— Всё, — Севастьян захлопнул створку и провернул ключ в массивном замке. — База №42 закрыта.

Они разместились в машине Жоры. Севастьян на переднем сиденье, остальные — сзади, в обнимку с колонками и усилителями. В салоне пахло бензином и предчувствием большой беды, смешанной с диким восторгом.

— Куда теперь? — спросил Жора, вцепившись в руль побелевшими пальцами. — Если Волков пасет котельную, нам там тоже не жить.

— Не пасет, — отрезал Морозов. — Он ждет меня завтра в кабинете. Он уверен, что я приду торговаться. Для него мы — предсказуемый элемент. А мы уйдем туда, где нас не ждут. В старые склады за товарной станцией. Там у Петровича брат работает, в охране. Подвалы глубокие, бетон советский, пятидесятых годов. Там и пересидим.

Машина тронулась, шурша шинами по гравию. Когда они выезжали из ворот кооператива, Севастьян увидел в зеркало заднего вида знакомый силуэт. «Семерка» с выключенными фарами стояла в ста метрах, в тени раскидистого тополя.

— Хвост, — выдохнул Толик Шерман с заднего сиденья. — Ребята, они за нами едут!

— Спокойно, — Севастьян положил руку на плечо Жоры. — Не газуй. Едем по маршруту, как будто возвращаемся по домам. Гриша, Толик — выходите на углу у метро. Дрон, ты со мной. Жора, сделаешь круг через Марьину Рощу и сбросишь «хвост» в переулках. Ты это умеешь.

Группировка начала рассыпаться, чтобы собраться в новом месте. Это была тактика уличного боя, переложенная на язык московских улиц.

Через полчаса Севастьян и Дрон уже шли пешком через полосу отчуждения железной дороги. Рельсы блестели под луной, как струны гигантского инструмента. Под ногами хрустел щебень.

— Знаешь, Сев… — Дрон остановился, глядя на темные туши товарных вагонов. — А ведь это и есть наша музыка. Скрежет железа, холодный ветер, темнота. Никакой Волков этого не купит.

— Не купит, — согласился Морозов. — Он думает, что музыка — это товар. А музыка — это электричество. Его нельзя упаковать в красивую обертку «Ритмов Строек» без потери напряжения.

Они подошли к массивному зданию старого склада. Из-за угла вынырнул Петрович. Старик был в фуфайке, с тяжелым фонарем в руке.