Фузз, собранный Шерманом, превратил гитару в ревущую бензопилу. Это был не рок-н-ролл. Это была атака.

Любера стояли в оцепенении. Их привычный мир, где сила измерялась кулаком, только что столкнулся с силой, измеряемой в децибелах и вольтах. Агрессия со сцены была настолько концентрированной, что перебивала их собственную.

— Говорит радио «Бетон»! — прохрипел Макс в микрофон, и голос его, искаженный перегрузом, заполнил каждую трещину в кирпиче. — Слушайте свой ритм!

Дрон пошел в разнос. Ритм — ломаный, тяжелый, как шаги шагающего экскаватора.

Толпа взорвалась. Хиппи начали дергаться в странном конвульсивном танце. Любера, прижатые к задней стене, смотрели на сцену с суеверным ужасом.

Первый барьер был сломан. Группа «Синкопа» захватила пространство. Теперь это был не концерт. Это была территория, где законы диктовал только Ритм.

Воздух в подвале «Энергетика» окончательно превратился в горючую смесь из углекислого газа, пыли и электричества. Синие лучи прожекторов пробивались сквозь марево с трудом, высвечивая на сцене три потные фигуры в тельняшках. Макс стоял у микрофона, расставив ноги для устойчивости. Гитара в руках казалась живым зверем, который рвался с цепи.

— Это «Бетонное небо»! — выплюнул Макс в зал.

Дронов обрушил палочки на томы. Звук был сухим и тяжелым, как удары молота по замерзшей земле. Ритм захватил подвал. Это не было похоже на танцы на дискотеках. Это было коллективное впадание в транс. Сотни людей раскачивались в такт, подчиняясь воле барабанщика. Хиппи в первом ряду махали волосами, закрыв глаза. Любера, застывшие у стен, больше не скалились. Их лица стали серьезными, почти торжественными. Ритм, выбиваемый Дроном, нашел отклик в их собственной агрессии, переплавив её в нечто большее.

Гриша терзал бас-гитару. Гриф «Орфея» вибрировал так, что у зрителей в первых рядах дрожали пуговицы на куртках. Низкие частоты заполняли каждую щель в кирпичной кладке, создавая эффект стоячей волны. Казалось, подвал плывет куда-то в бездну вместе с ДК и всей Марьиной Рощей.

Макс ударил по струнам. Самопальный «фузз» выдал звук такой плотности, что он стал почти осязаемым. Гитара не пела — она кричала. Севастьян закрыл глаза. Исчезли стены, исчезла милиция за дверями, исчезли любера. Остался только этот скрежет, этот пульс, этот липкий жар под кожей.

*'Мы строим стены… из пустоты…*

*Мы жжем мосты… в свои мечты…*

*Бетонный город… стальной капкан…*

*Нас лечит ритм… и бьет наган…'*

Слова летели в зал, отражаясь от низкого потолка. Макс не пел, он вел репортаж из центра катастрофы. Это была музыка людей, которые привыкли к шуму станков, грохоту грузовиков и тишине казарм. Индустриальная месса в честь выживших.

В середине трека Дронов выдал соло. Парень за установкой напоминал многорукого бога разрушения. Палочки превратились в размытые тени. Тарелки «Зилджан» визжали, рассыпая искры звука. Андрей лупил по бочке так, что ножка стойки начала уходить в щель между поддонами.

— Давай! — заорал Гриша, вбивая медиатором ритм в одну ноту.

Толик за пультом лихорадочно крутил ручки. Индикаторы на «чемодане» горели ровным красным светом. Трансформатор внутри прибора начал пахнуть паленой изоляцией, но Шерман не убавлял громкость. Он понимал: если сейчас сбавить напор, магия исчезнет. Нужно держать это давление до самого конца.

Зал превратился в единый организм. Даже те, кто пришел сюда подраться, теперь двигались в унисон. Музыка стерла различия между врагами. В этом подвале не было «неформалов» и «патриотов», были только люди, оглушенные правдой, которая лилась со сцены.

Внезапно Макс почувствовал, что звук изменился. Струна «ми» на «Франкенштейне» лопнула с резким щелчком, хлестнув по пальцам. Боль обожгла ладонь, но Севастьян не остановился. Он отбросил медиатор и начал бить кулаком по датчикам, высекая из гитары судорожные вспышки фидбэка.

Гитара выла, захлебываясь. Макс прижал гриф к усилителю, вызывая бесконечный вой обратной связи. Это было похоже на сирену воздушной тревоги. Зал замер, завороженный этим звуком. Дронов подхватил этот вой безумной дробью на рабочем барабане.

Это был пик. Точка невозврата.

Марк в тени колонны зажег фонарик — сигнал тревоги. Красные повязки в дверях стали заметнее. Милиция начала пробиваться сквозь толпу, расталкивая людей. Капитан Прохоров, узнаваемый по фуражке, уже пробирался к сцене, размахивая мегафоном.

Но звук «Синкопы» всё еще держал пространство. Дружинники вязли в толпе, как в болоте. Люди не расступались, они продолжали качаться, создавая живой заслон между властью и сценой.

Макс выпрямился, глядя поверх голов прямо в глаза Прохорову. Участковый что-то орал, но звук его голоса тонул в реве «Франкенштейна». Севастьян улыбнулся. Это была улыбка победителя. Даже если сейчас их повяжут, даже если аппаратуру разобьют — этот тридцать минуть в подвале уже не вычеркнуть из истории.

— Последний! — крикнул Макс парням.

Дрон выдал финальную, сокрушительную сбивку. Гриша дернул струну в последний раз, вызывая низкочастотный стон, от которого задрожали стаканы в буфете этажом выше.

Тишина наступила мгновенно. Она была такой резкой, что многие в зале инстинктивно закрыли уши руками. Пыль медленно оседала в лучах застывших прожекторов.

— Всем стоять! — мегафон Прохорова наконец прорезал вакуум. — Предъявить документы! Концерт окончен!

Макс бросил гитару на поддоны. Посмотрел на Гришу и Дрона. В глазах друзей светилось то же самое безумие. План вступал в силу. Пора было уходить в темноту, пока бетонные стены не превратились в тюремные.

Гул в ушах стоял такой, будто в черепную коробку залили кипящий свинец. Тишина, ударившая по нервам после финального аккорда, была страшнее грохота. Макс видел, как в сизом мареве подвала колышутся красные повязки дружинников. Капитан Прохоров, багровый от ярости, продирался сквозь плотную массу тел, работая локтями и мегафоном.

— Стоять! Всем оставаться на местах! — хрипел раструб, но голос власти тонул в недовольном гуле толпы.

Зрители не спешили расходиться. Любера, еще минуту назад готовые крушить черепа, теперь стояли стеной, неохотно пропуская патруль. Эта заминка давала секунды. Единственные секунды, которые отделяли «Синкопу» от КПЗ и протокола об антисоветской агитации.

Макс обернулся к парням. Лица Гриши и Дрона блестели от пота, глаза горели диким, лихорадочным блеском.

— Уходим! — скомандовал Севастьян, перекрывая шум зала. — Шерман, хватай пульт! Жора, мешки!

Толик, проявив несвойственную ему прыть, рванул шнуры из самодельного микшера. Чемодан захлопнулся с сухим щелчком. Гриша, не тратя времени на чехлы, просто сорвал ремень «Орфея» и прижал бас к груди, как спасенного из огня ребенка. Дрон схватил малый барабан и тарелки — самое дорогое. Стойки и бочка остались сиротеть на поддонах, как остовы подбитых танков.

Макс подхватил «Франкенштейна». Оборванная струна змеей обвилась вокруг грифа, больно кольнув ладонь.