— За мной! — Макс махнул рукой в сторону тяжелой бархатной портьеры, прикрывавшей заднюю часть импровизированной сцены.

За кулисами пахло пылью десятилетий и крысиным пометом. Марк уже ждал у низкого железного люка в полу. Организатор выглядел спокойным, только желваки на скулах выдавали напряжение.

— Прыгайте вниз, — бросил он, указывая на черноту проема. — Там технический коридор. Упретесь в гермодверь, за ней теплотрасса. Выведет прямо в кочегарку ДК. Старик Михалыч предупрежден, пропустит.

Первым в люк ушел Дрон, исчезнув в темноте без звука. Следом, кряхтя под тяжестью пульта, скатился Толик. Гриша подтолкнул Жору, который вцепился в сумку с кассетным «товаром» как в спасательный круг.

— Давай, Сев, я прикрою, — Гриша загородил проход своим мощным корпусом.

Сзади, в зале, послышался грохот поваленных стульев и крик Прохорова:

— Сюда! За занавес! Они уходят!

Макс нырнул в люк. Ноги коснулись склизкого бетона. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Коридор был узким, едва в плечах. Сверху, с металлическим лязгом, Гриша захлопнул крышку и задвинул засов. Наступила абсолютная, звенящая темнота, нарушаемая лишь тяжелым дыханием четверых беглецов.

— Фонарик у кого есть? — прошептал Жора. Голос его дрожал.

— Не светить, — отрезал Макс. — Руку на плечо впереди идущему. Дрон, ты первый, нащупывай дорогу.

Они двинулись по лабиринту. Под ногами хлюпала вода, по стенам бежали горячие трубы, окутанные лохмотьями стекловаты. Сверху, сквозь перекрытия, доносились приглушенные крики и топот сапог — облава шла полным ходом, но здесь, в венах бетонного монстра, «Синкопа» была в своей стихии. Подвал был их домом, их крепостью.

Коридор сделал резкий поворот. Запахло углем и перегретым паром. Впереди забрезжил тусклый свет. Тяжелая железная дверь со штурвалом поддалась не сразу. Гриша навалился плечом, петли взвизгнули, и беглецы вывалились в пространство, заполненное гулом котлов и красным заревом топок.

Это была кочегарка «Энергетика». Почти копия их родной пятой котельной, только масштабнее. Огромные котлы уходили в темноту сводов, лопаты стояли в пирамидах, горы антрацита возвышались черными хребтами.

У стола, на котором стояла початая бутылка «Московской» и граненый стакан, сидел Михалыч — местный демиург огня. Старик даже не повернул головы.

— Пробежали? — прохрипел он, глядя на манометр.

— Пробежали, отец, — выдохнул Макс, вытирая лицо, измазанное грязью и сажей.

— Вон там окно выдачи золы, — Михалыч ткнул пальцем в сторону небольшого проема под самым потолком. — Лестница приставлена. Прыгайте в переулок. Менты туда не сунутся, там стройка, забор завален.

— Спасибо, Михалыч, — Гриша поставил на стол старика запечатанную пачку «Беломора», припасенную на крайний случай.

— Идите уже, музыканты… Громко пели. Даже здесь слышно было. Трубы дрожали.

Один за другим они вскарабкались по шаткой деревянной лестнице. Макс лез последним, бережно прижимая к себе гитару. Окно выдачи золы было узким, из него тянуло ночным холодом.

Прыжок в темноту. Ноги утонули в мягкой куче угольного отсева.

Они оказались в пустом, неосвещенном переулке. Сзади возвышалась громада ДК, из окон подвала все еще пробивались синие лучи прожекторов, слышались свистки и шум моторов. Но здесь царила тишина. Майский воздух казался невероятно вкусным.

— Все целы? — Макс оглядел команду.

— Пульт на месте, — Толик погладил чемодан. — Только разъем один выдрал с мясом. Починим.

— Тарелки не погнул, — Дрон прижал к себе медные диски. — Звенят, заразы.

Гриша просто кивнул, поправляя тельняшку.

Из-за угла, с выключенными фарами, медленно выкатился «Москвич» Жоры. Фарцовщик, каким-то чудом успевший выбраться раньше, замахал рукой из окна.

— Быстро в машину! Пока патруль не развернулся!

Инструменты летели в багажник и на заднее сиденье вперемешку с людьми. Жора рванул с места, обдавая забор стройки гравием.

Макс прильнул к стеклу. ДК «Энергетик» стремительно уменьшался, исчезая в лабиринте улиц Марьиной Рощи.

Севастьян залез в карман куртки. Пальцы наткнулись на холодный пластик кассеты. Толик успел. Весь этот тридцатиминутный хаос, весь этот рев и ярость были зафиксированы на магнитную ленту.

— Мы сделали это, — прошептал Макс, закрывая глаза. — Мы их взорвали.

Руки все еще дрожали от адреналина и вибрации «Франкенштейна». Но это была правильная дрожь. Дрожь победителей. Группа «Синкопа» перестала быть городской легендой. Сегодня в подвале родилось что-то, что нельзя было просто арестовать или запретить.

Машина летела по ночной Москве, а в голове у Макса все еще пульсировала бочка Дрона. *Тум-ц-та. Тум-ц-та.* Ритм, который теперь принадлежал не только им.

«Москвич» Жоры летел по пустынному Садовому кольцу, прижимаясь к обочинам и обходя редкие патрульные машины. В салоне стояла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь сопением Гриши и дребезжанием плохо закрепленной стойки хай-хэта в багажнике. Адреналин медленно выветривался, оставляя на месте себя свинцовую усталость и покалывание в кончиках пальцев.

Макс прижал лоб к холодному стеклу. Огни фонарей сливались в длинные желтые полосы. Город казался равнодушным, спящим под одеялом советского спокойствия, и только четверо мужчин внутри старого седана знали, что час назад в подвале «Энергетика» этот покой был взломан.

— Приехали, — выдохнул Жора, сворачивая в темные недра Марьиной Рощи.

Гаражный кооператив «Мотор» встретил их привычным запахом мазута и глухим ворчанием дяди Васи, который даже не вышел из будки, лишь махнул рукой вслед знакомому силуэту машины.

Лязгнул засов бокса №42. Створки распахнулись, впуская беглецов в их железное чрево. Толик первым делом щелкнул рубильником. Тусклый свет лампочки выхватил из темноты яичные лотки на стенах, пустые бутылки и оставшуюся часть барабанной установки.

Инструменты были свалены на пол без лишних церемоний. Дронов устало опустился на табурет за барабанами, вертя в руках единственную уцелевшую палочку. Гриша бережно прислонил «Орфей» к стене и, не снимая куртки, рухнул на паллеты, заменявшие кровать.

— Доставай, — коротко бросил Макс Толику.

Шерман понял без слов. Пальцы инженера, испачканные в смазке и копоти технического коридора, осторожно открыли «чемодан». Из недр пульта была извлечена кассета — маленькая черная коробочка, в которой теперь хранилась их общая жизнь за последние полчаса.

Толик вставил кассету в деку магнитофона «Комета». Нажал кнопку воспроизведения.

Сначала — шум. Густой, плотный рокот подвала, сквозь который пробивались выкрики толпы и свист микрофона. А потом ударил Ритм.

Запись была грязной. Барабаны Дрона забивали всё остальное, превращаясь в сплошную стену звука. Бас Гриши ухал где-то на грани слышимости, создавая физическое ощущение давления. Гитара Макса, лишенная одной струны, резала воздух ядовитым, диким скрежетом.

Но это было Живое.

В записи не было стерильности студии. Там был пот, страх, ярость и тот самый момент, когда лопнула струна. Слышно было, как зал замер, а потом взорвался в едином порыве. Голос Макса, сорванный и хриплый, звучал из динамика как приговор: