— А мы и не пойдем официально, — Макс усмехнулся. — Мы же «Синкопа». Мы бьем на слабую долю. Там, где не ждут.

В животе у Гриши громко заурчало. Звук был похож на рокот далекого грома.

Здоровяк смутился, прикрыв живот ладонью размером с лопату.

— Война войной, а обед по расписанию. Я с утра только чай пил в поезде. А организм требует белков.

— И углеводов, — добавил Толик. — И C2H5OH для дезинфекции души.

Лена рассмеялась.

— Я знала. Поэтому столик заказан. Ну, не заказан, а занят. Жора держит оборону.

— Где? — спросил Макс. — «Прага»? «Арагви»?

— Круче, — подмигнула Лена. — Место силы. Пельменная на Цветном.

— Пельменная? — Гриша облизнулся. — С уксусом?

— И с горчицей. И водка там льется рекой, если уметь наливать под столом.

Макс кивнул.

— Идеально. Никаких ресторанов. Мы люди простые, от сохи. Нам нужен народ.

Он поправил фуражку.

— Отряд, слушай мою команду. Цель — пельменная. Форма одежды — парадная. Настроение — боевое. Движение — строевым шагом… отставить. Вольным стилем. Но чтобы все видели: идет «Синкопа».

Они двинулись по бульвару.

Впереди — три фигуры в военной форме.

Широкий, как баржа, моряк.

Тонкий, резкий железнодорожник.

И спокойный, уверенный лидер стройбата.

Рядом — красивая девушка в белом плаще и интеллигент в очках.

Прохожие расступались.

В этой компании была такая энергия, что воздух вокруг них, казалось, искрил.

Они шли не просто есть пельмени.

Они шли праздновать победу над системой, которая хотела их стереть, но вместо этого сделала их стальными.

В кармане у Макса лежала кассета.

В кармане у Толика — пачка денег.

В кулаке у Гриши — сила, способная согнуть лом.

А в голове у всех троих звучал один и тот же ритм.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Москва 1974 года, ленивая и сытая, еще не знала, что по её улицам идет новый рок-н-ролл.

Не подражание Западу. А свой. Злой, голодный и веселый.

— А Савелий там будет? — вдруг спросил Вадим, пытаясь поспеть за широким шагом военных.

— Какой Савелий? — не понял Гриша.

— Крамаров. Говорят, он любит ту пельменную.

— Если будет — угостим, — махнул рукой Макс. — У нас теперь бюджет позволяет кормить звезд.

Они вышли на Арбатскую площадь.

Солнце слепило глаза.

Жизнь начиналась заново. И эта вторая серия обещала быть гораздо интереснее первой.

Пельменная на Цветном бульваре была не просто точкой общепита — храмом. Здесь поклонялись богу вареного теста и мяса. Никаких официантов, меню в кожаных папках и крахмальных скатертей. Только демократизм советской столовки: высокие круглые столы, звон алюминиевых вилок и густой, плотный дух уксуса, лаврового листа и мокрых плащей.

При появлении «Синкопы» в полном составе гул голосов на секунду стих, затем возобновился с новой силой.

Три дембеля в парадках — герои плаката «На страже Родины», девушка в белом и двое «штатских» заняли стратегическую высоту — столик у окна. Жора удерживал позицию последние полчаса, отбиваясь от страждущих наглым обаянием.

Фарцовщик в вельветовом пиджаке смотрелся здесь инородным телом.

— Ну наконец-то! — возопил он. — Оборона держится, как под Сталинградом! Местные алкаши уже три раза пытались взять высоту штурмом.

Объятия. Макс, Гриша, Толик чуть не хрустнули в тисках.

— Живые! Черти полосатые! С возвращением в цивилизацию!

— Еда… — прохрипел Гриша, глядя на проплывающие мимо подносы. — Жора, где еда?

— Всё схвачено. Четырнадцать порций. Двойная сметана. Уксус, горчица, перец. И… — подмигивание и стук по пухлому портфелю на полу. Характерное стеклянное звяканье.

Через пять минут стол ломился.

Горы дымящихся пельменей, плавающих в масле. Стаканы с густой сметаной. Ломти черного хлеба.

И главное — ритуал.

Из портфеля ловко, под прикрытием спин, извлечены две бутылки «Столичной». Жидкость разлита по граненым стаканам из-под компота.

— Шепотом. — Жора наклонился над столом. — За «Синкопу». За возвращение. И за то, что теперь богаты, знамениты и… голодны.

Стакан взлетел вверх.

Водка теплая, но в такой компании — нектар.

— За ритм, — сказал Макс.

— За бас, — рыкнул Гриша.

— За кассу, — добавил Толик.

— За любовь, — улыбнулась Лена.

Выпили. Закусили горячим, сочным тестом.

Гастрономический оргазм. После двух лет перловки и бигуса пельмени казались пищей богов. Гриша ел страшно — закидывал в рот, как уголь в топку, почти не жуя. Толик действовал методично, разрезая каждый пельмень пополам (привычка экономить ресурс?).

В пельменной людно. Работяги, студенты, командировочные.

Внезапно Вадим, стоявший лицом к залу, толкнул Макса локтем.

— Сев… — шепот сквозь сметану. — Глянь на шесть часов. Соседний столик.

— Что там? Менты?

— Круче. Косой.

Оборот.

За соседним столиком — одинокая фигура.

Простая кепка-восьмиклинка, надвинутая на глаза, серое пальто. Человек интеллигентно макал пельмени в уксус.

Но это лицо знала вся страна.

Нос картошкой. Улыбка до ушей, даже когда рот занят едой. И знаменитый, неповторимый взгляд — один глаз на вас, другой в Арзамас.

Савелий Крамаров.

Суперзвезда. Появление на экране вызывало гомерический хохот даже без слов. «Джентльмены удачи», «Иван Васильевич меняет профессию».

А сейчас — в дешевой пельменной, среди простого народа.

— Охренеть… — Гриша перестал жевать. — Это ж Федя! «Кто ж его посадит, он же памятник!»

— Тише, — шикнула Лена. — Не пяльтесь. Человек поесть пришел, а не автографы давать.

Но скрыть присутствие трех колоритных дембелей в тесном зале невозможно.

Актер почувствовал взгляды.

Голова поднялась.

Косой взор скользнул по парадным мундирам, значкам, бритым затылкам. Остановка на Грише, застывшем с вилкой у рта.

Лицо расплылось в той самой, фирменной улыбке идиота, так гениально продаваемой режиссерам.

— Что, служивые? — голос знакомый до боли, с хрипотцой. — Дембель неизбежен, как крах империализма?

Зал притих. Люди начали оборачиваться.

Макс вытер губы салфеткой, разворот всем корпусом.

— Так точно, товарищ артист. Неизбежен и беспощаден.

Хмыканье, нанизывание очередного пельменя.

— Вижу, вижу. Форма парадная, морды наглые, глаза голодные. Стройбат?

— Он самый. Королевские войска.

— Уважаю. — Подмигивание (или попытка). — В этой стране, ребята, у честного человека два пути: или в клоуны, как я, или в стройбат. И там, и там лопатой махать надо. Только лопата невидимая — смех называется.

Гриша, осмелев, шагнул ближе.

— Савелий Викторович! А можно… руку пожать? Фильмы в части до дыр засмотрены. На «Джентльменах» даже прапорщик ржал, хотя лицо как кирпич.

Рука вытерта о штанину и протянута. Ладонь мягкая, теплая.

— Жми, матрос. Только не сломай, еще рожи корчить.

Взгляд на компанию. На Лену, на Жору с портфелем и торчащим горлышком.

— Гуляете?

— Отмечаем, — отозвался Толик. — Возвращение с того света.

— Дело хорошее. — Серьезность. Улыбка исчезла, открыв другого человека. Усталого, умного, с глубокой грустью в глазах. Грустью еврейского мудреца, вынужденного играть деревенского дурачка.