— Ты… — начал было он, но нужная колкость застряла в горле.

— И кстати, — Макс взял свой стакан, собираясь уходить. — Громкость — это не талант. Ты кричишь так, будто хочешь заглушить собственные сомнения. Не старайся. Мы их все равно слышим.

Он хлопнул Аркадия по плечу — дружелюбно, но покровительственно, как старший брат неразумного младшего.

— Приятного аппетита. Эклеры береги, углеводы нынче в дефиците.

Макс развернулся и пошел к выходу, чувствуя спиной тяжелый, растерянный взгляд «золотого мальчика». Свита молчала. Римма Аркадьевна за прилавком одобрительно хмыкнула и вытерла руки о передник.

Первый раунд остался за ним. Но это была легкая разминка перед настоящим боем. Впереди, в конце коридора, ждала аудитория номер семь, где сидел профессор Штерн — человек, который съедал таких самоуверенных выскочек на завтрак, даже не запивая кофе.

Макс допил остывшую жижу одним глотком, поморщился от сладости и толкнул тяжелую дубовую дверь. Ритм шагов по паркету звучал ровно: тук-тук. Четверти. Темп сто двадцать. Сердце билось в унисон.

Пора было показать этой эпохе, что такое настоящий флоу.

Аудитория номер семь напоминала анатомический театр. Высокие потолки, уходящие в полумрак, амфитеатр скрипучих деревянных скамей и гулкая, звенящая тишина, в которой любой шорох казался выстрелом. Со стен строго взирали портреты классиков: Толстой хмурил кустистые брови, Гоголь насмешливо щурился, а Маяковский смотрел поверх голов, словно выискивая, кого бы припечатать рифмой.

Внизу, у кафедры, метался профессор Илья Маркович Штерн.

Маленький, сухой, похожий на взъерошенного воробья в потертом твидовом пиджаке, он был живой легендой института. Говорили, что он пил чай с Мандельштамом и спорил с Пастернаком о природе метафоры. Сейчас же он занимался своим любимым делом — публичным вскрытием студенческой бездарности.

— Это не стихи, голубчик, — голос Штерна, скрипучий и резкий, отражался от стен. — Это стук телеги по булыжной мостовой. *Тр-р-рах. Бах. Тр-р-рах.*

У доски, пунцовый от стыда, стоял Вася Пряников, крепкий парень-почвенник. Он комкал в потных руках тетрадку, глядя в пол.

— Но Илья Маркович… — промямлил Вася. — Это же про родной край. Про душу…

— Душа, Пряников, не оправдание для глагольных рифм! — Штерн подлетел к студенту, блеснув толстыми линзами очков. — «Пошел-нашел», «любил-забыл»… Вы что, частушки для сельского клуба пишете? Где образ? Где нерв? Где, черт возьми, музыка? Садитесь. Два. И не смотрите на меня так, будто я сжег вашу деревню. Я пытаюсь спасти русскую литературу от вашей скуки.

Вася поплелся на место, провожаемый сочувственными вздохами аудитории. Студенты вжались в парты. Каждый молился, чтобы пронесло. Штерн сегодня был в ударе. Ходили слухи, что утром в редакции завернули его статью о символистах, и теперь профессор вымещал желчь на неокрепших умах.

Илья Маркович поправил очки, окинул амфитеатр хищным взглядом. Палец с желтым от никотина ногтем заскользил по списку в журнале.

— Так… Кто у нас следующий желающий лечь под нож критики? — Палец замер. — Морозов. Севастьян. Прошу.

Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине. Тело Севы отреагировало привычным выбросом адреналина — ладони вспотели, колени дрогнули. Но сознание Макса перехватило управление, гася панику.

Встал. Поправил пиджак. Прошел к кафедре походкой человека, идущего не на казнь, а на доклад.

Штерн смерил его скептическим взглядом.

— Ну-с, Морозов. Чем порадуете? Опять «березки плачут»? Или, может, «комсомол зовет»? Вы у нас мастер писать так, чтобы никого не обидеть и никого не задеть. Стерильно, как в операционной.

Аудитория хихикнула. Репутация «середнячка» приклеилась к Севе намертво.

Макс положил тетрадь на кафедру. Не открыл.

— Я не буду читать стихи, Илья Маркович.

Штерн удивленно вскинул брови.

— Вот как? Творческий кризис? Или осознание собственной ничтожности?

— Осознание того, что практика без теории слепа. Я хочу поговорить о ритме.

Профессор хмыкнул, сел на краешек стола, болтая ногой в стоптанном ботинке.

— О ритме? Любопытно. Ну, просветите нас, Морозов. Расскажите про ямб и хорей. Мы все внимание.

Макс подошел к доске. Взял кусок мела. Белая пыль осела на пальцах.

— Ямб и хорей — это арифметика, — начал он, и голос его зазвучал твердо, заполняя гулкое пространство. — Это база. Но Маяковский, на которого мы все молимся, не считал стопы. Он считал удары сердца.

Макс резко провел мелом по доске, рисуя ломаную линию кардиограммы.

— Возьмем «Левый марш». Все читают его как маршировку. Раз-два, левой. Раз-два, левой. Это ошибка.

— Ошибка? — Штерн подался вперед. — Вы обвиняете чтецов в ошибке?

— Я обвиняю их в плоскостопии слуха.

Макс повернулся к аудитории. В глаза бросились испуганные лица однокурсников. Аркадий Златоустов на заднем ряду презрительно кривил губы.

— Маяковский писал не для глаз. Он писал для диафрагмы. Его стих — это партитура для ударных инструментов. Смотрите.

Он начал отстукивать ритм костяшками пальцев по деревянной кафедре. Не ровный марш, а сложный, свинговый рисунок.

*Тум-тум-ЦА. Тум-тум-ЦА.*

— «Разворачивайтесь в марше!» — Макс произнес это не с пафосом, а речитативом, попадая в сильную долю. — «Словесной не место кляузе». Обратите внимание: здесь идет синкопа. Смещение акцента. Он ломает ритм, чтобы слушатель споткнулся, чтобы слово ударило в живот.

Штерн перестал болтать ногой. Очки блеснули.

— Продолжайте.

— Если разложить это математически, — Макс быстро начертил на доске схему: доли, паузы, акценты, используя современную нотацию, но упрощая её для понимания, — то мы увидим, что Владимир Владимирович использовал то, что в музыке называют «полиритмией». У него строка дышит. Она сжимается и разжимается.

Он снова застучал, теперь быстрее, агрессивнее.

— «Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер!» — Здесь пауза перед «маузер» — это не просто вдох. Это затвор. Щелчок. *Клик-клак.*

Макс вошел в раж. Он двигался у доски легко, жестикулировал. Он говорил на языке продюсера из будущего, объясняющего артисту, где тот не попадает в бит, но переводил это на язык филологии 70-х.

— Мы привыкли, что поэзия — это мелодия. Пушкин — это скрипка. Есенин — флейта. Но Маяковский — это барабан. Это бас-бочка. И читать его надо не «с выражением», а с «драйвом». С атакой звука.

Он замолчал. Мел с хрустом переломился в руке. Обломок упал на пол.

В аудитории стояла гробовая тишина. Студенты переваривали услышанное. Кто-то смотрел как на сумасшедшего, кто-то — с открытым ртом. Аркадий Златоустов перестал ухмыляться, на лбу пролегла морщина.

Штерн медленно снял очки, протер их клетчатым платком. Подслеповато щурясь, посмотрел на Макса.

— «Драйв»… «Атака звука»… — пробормотал он, словно пробуя слова на вкус. — Терминология у вас, Морозов, варварская. Джазовая. Откуда вы этого нахватались? Из глушилок «Голоса Америки»?

— Из физики, Илья Маркович. Звук — это волна. Энергия.

Профессор надел очки обратно. Спрыгнул со стола и подошел к Максу вплотную. Снизу вверх посмотрел в глаза. От него пахло старыми книгами и крепким табаком.