— Буква буквой, а реализм реализмом. Сократи вдвое. Убери крупные планы огня. Слишком много огня.

Владимир встал. Он подошел к монтажному столу, снял бобину с пленкой. Положил её в жестяную коробку. Щелкнул замком.

— Я не вырежу ни кадра, — сказал он тихо, но так, что в монтажной стало слышно, как гудит лампа. — Этот фильм — единый организм. Если я вырежу корабли, рухнет финал. Щит на воротах будет выглядеть не как победа, а как хулиганство.

— Ты рискуешь, Володя.

— Я знаю. Но я ставлю на кон всё. Я запираю негатив в сейф. Ключ у меня. Никаких правок до Главного Просмотра.

Пырьев посмотрел на него долгим взглядом. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой. Ты или гений, или самоубийца. Но если Хозяину не понравится — я тебя не знаю. И никто тебя не знает.

Он вышел, хлопнув дверью.

Хильда сползла с табурета. У неё дрожали руки.

— Володя… Если они заметят склейки? Если они поймут, что задний план нарисован? Это же… это же обман. Вредительство.

— Это магия, Хильда, — Владимир обнял её за плечи. — А императоры любят магов. Пока те их развлекают. Степа, собирай коробки. Мы едем домой. Ждать звонка.

Звонок раздался через два дня, в ночь с пятницы на субботу.

Квартира на Покровке спала тревожным сном. Чемоданчик «на случай» стоял в прихожей, прикрытый газетой — привычка, от которой невозможно было избавиться в 1951 году.

Владимир лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Али. Когда телефон в коридоре взорвался трелью, он не вздрогнул. Он ждал.

Аля проснулась мгновенно, села в кровати.

— Началось?

— Началось.

Владимир вышел в коридор босиком. Снял трубку.

— Слушаю. Леманский.

Голос на том конце провода был сухим, лишенным интонаций. Голос-механизм. Поскребышев.

— Товарищ Леманский? Машина выехала. Пленку с собой. Лично. Быть готовым через двадцать минут.

— Понял.

Гудки.

Владимир вернулся в спальню. Аля уже включила ночник и доставала его лучшую белую рубашку.

— Куда? — спросила она, не глядя ему в глаза, чтобы не заплакать.

— На Ближнюю. Кунцево. Хозяин хочет кино.

— Ночью?

— У него такой режим, Аль. Он сова. Империя не спит.

Она помогла ему одеться. Застегнула пуговицы на манжетах, поправила галстук. Её руки были холодными, но движения — четкими. Жена офицера, провожающая мужа на передовую.

— Володя… — она взяла его лицо в ладони. — Ты вернешься. Слышишь? Ты должен. Юрка вчера новое слово выучил. «Корабль». Ты должен услышать.

— Я вернусь, Аль. Это просто просмотр. Я покажу им сказку, они похлопают, и я приеду. Ложись спать.

— Я буду ждать. Я буду молиться. Не знаю кому, но буду.

Он поцеловал её — крепко, коротко, как целуют перед прыжком с парашютом. Подхватил тяжелые кофры с пленкой (копии он хранил дома, на всякий случай).

Внизу, у подъезда, урчал мотором черный ЗИС-110. Дверь открылась еще до того, как Владимир подошел.

На заднем сиденье сидел майор Зарецкий. В свете уличного фонаря его лицо казалось маской Мефистофеля.

— Садись, Феллини, — усмехнулся он, подвигаясь. — Прокатимся.

Машина рванула с места, вжимая пассажиров в мягкую кожу сидений.

— Волнуешься? — спросил Зарецкий, закуривая папиросу «Казбек».

— Нет. Я уверен в материале.

— Уверен он… — майор выпустил дым в потолок. — Смотри, Леманский. Хозяин сегодня не в духе. Корея буксует. Здоровье шалит. Он фальшь чует за версту. Если твои картонные кораблики ему не глянутся… Поедешь ты не на «Мосфильм», а прямо на Лубянку. И твой медведь-оператор с немкой — следом.

— Корабли не картонные, — спокойно ответил Владимир. — Они железные. А история настоящая.

— Ну-ну. Посмотрим, какой ты гипнотизер.

Дорога до Кунцево заняла полчаса. Машина миновала несколько постов охраны. Ворота с красными звездами открывались бесшумно, словно впуская в иной мир.

Ближняя дача встретила их тишиной векового леса. Сосны стояли стеной, укрывая зеленый дом от любопытных глаз. Здесь не было ветра. Казалось, даже природа здесь ходит на цыпочках.

Их провели через служебный вход. Обыскали — вежливо, но тщательно. Забрали даже расческу и носовой платок. Коробки с пленкой проверили дозиметром и просветили.

— В зал, — скомандовал офицер охраны.

Кинозал на даче Сталина был небольшим, уютным, но этот уют был обманчив. Мягкие кресла, ковры, поглощающие звук шагов, дубовые панели. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах трубочного табака «Герцеговина Флор» — запах власти.

В зале уже сидели.

В первом ряду, развалясь в кресле, блестел пенсне Лаврентий Павлович Берия. Рядом, с каменным лицом, сидел Маленков. Чуть поодаль, нервно теребя пуговицу френча — Хрущев.

И Он.

Иосиф Виссарионович Сталин сидел в центре, чуть сгорбившись. Он постарел. Волосы поредели, лицо покрылось сеткой глубоких морщин, левая рука была полусогнута. Но глаза… Желтоватые, тигриные глаза смотрели цепко и ясно.

Владимир остановился у входа.

— Товарищ Леманский, — тихо произнес Сталин, не оборачиваясь. — Привезли?

— Так точно, товарищ Сталин. «Врата Царьграда».

— Название хорошее. Громкое. Запускайте.

Владимир прошел в будку киномеханика. Руки не дрожали — Альберт взял управление на себя, отключив эмоции. Он сам заправил пленку в проектор. Щелкнул тумблером.

Луч света прорезал темноту зала, ударив в белый экран.

Началось.

С первых кадров фильм брал за горло. Владимир (используя приемы современного кино) отказался от долгой экспозиции. Сразу — действие. Шторм на Черном море. Ладьи, взлетающие на волнах. Лица дружинников, мокрые от брызг.

Звук был объемным (Степан и звукорежиссеры совершили невозможное, сводя дорожки). Грохот волн заполнил зал в Кунцево.

Владимир стоял у окошка проекционной, наблюдая не за экраном, а за затылками зрителей.

Хрущев ерзал. Маленков сидел неподвижно. Берия иногда наклонялся к уху соседа, что-то шепча. Сталин курил. Дымок от трубки поднимался вверх, попадая в луч проектора, и клубился, создавая причудливые тени.