В 50-е годы к радиационной безопасности относились… философски. Солдаты стояли в траншеях в нескольких километрах. Ученые выезжали на поле через час после взрыва. Люди не понимали, что такое ионизирующее излучение. Они боялись ударной волны и жара. Но невидимую смерть они недооценивали.

— Слушайте меня внимательно, — Владимир наклонился к Степану и Хильде, убедившись, что Зарецкий, сидящий в начале салона, дремлет. — Мы едем в ад. Там будет не просто взрыв. Там будет свет, который проходит сквозь стены. И воздух, который убивает, даже если им просто дышать.

— Ты про радиацию? — спросил Степан. — Нам лекцию читали. Сказали — противогаз надеть и пыль стряхнуть.

— Забудь лекцию. Это детский лепет. Радиация — это пули, которых миллиарды. Они прошивают тебя насквозь. Ломают кровь. Вы должны делать то, что я скажу. Беспрекословно. Даже если майор будет орать.

— Что делать?

— Первое: не смотреть на вспышку. Даже в черных очках. Только через перископ или монитор. Второе: когда всё закончится, ничего не трогать голыми руками. Ни снег, ни камеры, ни одежду. Третье: мыться. Мыться так, чтобы кожу содрать. Я достану спирт.

Степан посмотрел на него с уважением и тревогой.

— Откуда ты всё это знаешь, Володя? Ты же режиссёр, а не физик.

— Я в Берлине читал американские отчеты. Про атолл Бикини. Там люди умирали месяцами. Кровью харкали, волосы выпадали. Ты хочешь, чтобы Хильда облысела?

Степан сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я понял. Командуй, Володя.

Полигон встретил их звенящей тишиной и космическим холодом. Минус тридцать пять. Степь была ровной, белой, бесконечной. Ветер сдувал снег, обнажая черную, промерзшую землю.

Их поселили в «жилом городке» — комплексе бараков на берегу Иртыша. Но работать предстояло на Опытном поле.

Когда они впервые приехали на «площадку», Хильда ахнула. Посреди голой степи стоял город-призрак. Четырехэтажные кирпичные дома, деревянные избы, мосты, железнодорожные пути с вагонами, даже станция метро.

Всё это было построено только для того, чтобы умереть.

— Декорации… — прошептала она. — Самые дорогие декорации в мире.

Вокруг домов стояли клетки. В них сидели собаки, овцы, свиньи. Живые индикаторы. Овцы, одетые в военную форму (чтобы проверить горючесть ткани), жались друг к другу.

Владимир почувствовал тошноту. Это было страшнее любого фильма ужасов.

Они начали установку камер. Точки съемки располагались в специальных бетонных казематах — «гусаках» — на разном удалении от эпицентра. Главная точка — всего в трех километрах.

— Камеры должны стоять здесь, — командовал полковник из научной группы. — Стекло защитное, пять сантиметров.

Владимир подошел к амбразуре.

— Пять сантиметров? — он повернулся к Зарецкому. — Вы смеетесь? Ударная волна вдавит это стекло внутрь вместе с камерой. А гамма-излучение засветит пленку еще до того, как гриб поднимется.

— Вы спорите с физиками, Леманский? — прищурился Зарецкий.

— Я спорю со смертью материала. Пленка чувствительна к радиации. Она почернеет. Весь ваш эксперимент пойдет псу под хвост.

— Что вы предлагаете?

— Свинец. — Владимир говорил жестко, безапелляционно. — Обложить камеры свинцовыми кирпичами. Оставить только узкую щель для объектива. И стекло — не простое, а с добавлением свинца. Иначе вы получите не огненный шар, а белый шум.

Зарецкий задумался. Ему нужен был результат.

— Дайте ему свинец, — бросил он полковнику. — И кирпичи. Пусть строит свои баррикады.

Следующие сутки они провели в бетонном каземате. Степан и Владимир таскали тяжелые свинцовые бруски, выстраивая вокруг камер защитные саркофаги. Хильда, дыша на замерзшие пальцы, смазывала механизмы специальной «арктической» смазкой (смесью, которую сама придумала на основе глицерина и спирта).

Она плакала от холода, но работала.

— Эта линза… — шептала она, протирая объектив замшей. — Она видела Берлин. Теперь она увидит конец света.

День Икс. Рассвет. Небо над степью было бледно-розовым, невинным.

Всех «лишних» эвакуировали на дальний рубеж. В передовом бункере, в 5 километрах от эпицентра, остались только оперативная группа, ученые и киношники.

Владимир, Степан и Хильда были в бункере. Здесь пахло сырым бетоном и озоном от работающей аппаратуры.

Зарецкий стоял у перископа.

— Готовность десять минут! — прохрипел динамик.

Степан стоял у пульта управления камерами. Его задача — включить рапид (высокоскоростную съемку) за секунду до взрыва. Если включить раньше — пленка кончится. Если позже — упустят момент детонации.

Хильда сидела на полу, закрыв уши руками. Владимир надел на неё и на Степана респираторы — «лепестки», которые он выбил у химиков.

— Не снимать! — орал он на них. — Что бы ни случилось, дышать только через ткань!

— Готовность одна минута! Всем надеть очки!

Владимир надел черные, непроницаемые очки, похожие на сварочные. Но он знал: даже они не спасут, если смотреть прямо.

— Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Ноль.

Звука не было. Сначала был Свет.

Даже здесь, в бункере, без окон, свет проник повсюду. Он прошел сквозь щели, сквозь вентиляцию, казалось — сквозь сам бетон. Это была «слепая вспышка». На мгновение Владимир увидел кости своих рук сквозь кожу — как на рентгене. Весь мир стал пронзительно-белым, лишенным теней.

— Камеры! — заорал он.

Степан нажал тумблер. Бобины с пленкой закрутились с бешеным визгом.

А потом пришел Звук. И Удар.

Земля подпрыгнула. Бетонный пол ударил по ногам. С потолка посыпалась пыль и штукатурка. Бункер застонал, как живое существо, которого сжимают в кулаке.

— Автоматика! — крикнул Степан, глядя на приборы. — Камера номер два! Заело! Ленту перекосило!

Это была камера наружного наблюдения, установленная в амбразуре. Самая важная.

Степан, не думая, рванулся к выходу из аппаратной, в тамбур, ведущий к амбразуре.

— Я поправлю! Там ручное…

— Стой! — Владимир кинулся на него.

Он сбил друга с ног борцовским приемом, прижал к полу.