В квартире на Покровке звонок прозвенел в три часа ночи. Звук был коротким, требовательным, не оставляющим места для надежды на ошибку.

Владимир проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе. Сердце ударило в ребра, как молот. Аля, спавшая рядом, вздрогнула и села, прижав одеяло к груди. В её глазах, расширенных темнотой, плеснулся животный ужас.

— Володя… — шепнула она. — Это… за нами?

— Тихо, — он уже натягивал брюки. — Не паникуй. Если бы арестовывать — звонили бы иначе. Длинно. И стучали бы сапогами.

Он вышел в прихожую, накинув халат. Посмотрел в глазок. На площадке стояли двое. В штатском, но в этих одинаковых серых пальто и шляпах, которые были униформой людей, решающих судьбы.

Владимир открыл дверь.

— Владимир Игоревич Леманский? — спросил один из них, не предъявляя документов.

— Я.

— Одевайтесь. Срочный вызов. У вас пятнадцать минут. Теплые вещи берите. Командировка.

— Куда? — спросил Владимир, хотя знал, что ответа не будет.

— Вам сообщат. Паспорт возьмите.

Он вернулся в спальню. Аля уже стояла посреди комнаты, бледная как полотно, и дрожащими руками собирала его чемодан.

— Они сказали — командировка, Аль. Это по работе. Срочный заказ.

— Ночью? — она подняла на него глаза полные слез. — В «воронок» сажают по работе?

— Время такое. Военное. — Он подошел, обнял её крепко. — Слушай меня. Со мной ничего не случится. Я вернусь. Я точно знаю, что вернусь. Веришь?

— Верю, — выдохнула она, уткнувшись ему в плечо. — Но мне страшно, Володя.

— Мне тоже. Но это просто съемка. Я тебе обещаю.

Она метнулась к комоду. Достала сложенный вчетверо лист бумаги.

— Возьми. Это Ваня вчера нарисовал. Солнце.

Владимир развернул рисунок. Желтый кривой круг с лучами-палочками и улыбкой.

— Спасибо, — он бережно убрал листок во внутренний карман, ближе к сердцу. — Самый лучший оберег.

Через десять минут он уже сидел на заднем сиденье черного ЗИСа. В машине пахло бензином и дорогим табаком. Рядом сидел Степан. Он был бледен, но, увидев друга, криво усмехнулся.

— Привет, командир. Тоже не спится?

— Привет, Степа. Куда едем, не знаешь?

— Водила молчит как партизан. Надеюсь, не на Колыму. Я теплые носки взял, но для Колымы маловато.

Машина неслась по пустой, заснеженной Москве, пролетая на красные сигналы светофоров. Они ехали не на Лубянку, а на военный аэродром Чкаловский.

В кабинете начальника аэродрома их ждали. Но не летчики, а человек, которого Владимир меньше всего хотел видеть.

Майор Зарецкий сидел за столом, листая папку. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Увидев вошедших, он даже не привстал.

— Проходите, товарищи кинематографисты. Садитесь. Времени мало.

Владимир и Степан сели.

— Сразу к делу, — Зарецкий закрыл папку. — Партия и Правительство поручают вам задачу особой государственной важности. Речь идет о безопасности Родины. О паритете с американским агрессором.

Он сделал паузу, сканируя их лица.

— Мы готовим испытания нового «Изделия». Мощность — беспрецедентная. Ученым нужны данные. Точные, визуальные данные о развитии процесса в первые миллисекунды. Огненный шар, ударная волна, световое излучение.

— Вы хотите, чтобы мы сняли… взрыв? — спросил Владимир.

— Я хочу, чтобы вы сняли рождение новой силы. Сверхскоростная съемка. Цвет. Рапид. Камеры должны стоять максимально близко к эпицентру. Штатные военные операторы… скажем так, они хорошие ребята, но у них руки трясутся. И с трофейной техникой они на «вы».

Зарецкий перевел взгляд на Степана, потом снова на Владимира.

— Вы работали с цветной пленкой «Агфа». Вы знаете немецкие камеры «Цейсс» и «Аррифлекс», которые мы вывезли. Нам нужно настроить оптику так, чтобы она не расплавилась и не ослепла.

— Это полигон? — спросил Владимир. — Семипалатинск?

— Вы слишком много знаете, Леманский. Да. Полигон. Вылетаем через час.

— А Хильда? — вдруг спросил Степан. — При чем тут она? Почему её вызвали?

Владимир обернулся. В углу кабинета, на стуле, сидела Хильда. Он не сразу заметил её в полумраке. Она была в пальто, с чемоданчиком в ногах, и выглядела совершенно потерянной.

— А ваша супруга, товарищ Кривошеев, — усмехнулся Зарецкий, — едет с нами как уникальный консультант по оптике. Камеры, которые мы будем использовать, капризные. Смазка на морозе густеет, юстировка сбивается. Никто лучше нее эти «стекляшки» не знает. Она их собирала.

— Вы с ума сошли⁈ — Степан вскочил. — Она гражданская! Она женщина! Туда, на полигон⁈ Я не позволю!

— Сядьте! — рявкнул Зарецкий. — Здесь не семейный совет, а военная операция. Вы все дали подписку. А насчет позволю…

Он наклонился вперед, и голос его стал тихим, вкрадчивым.

— Скажем так, Степан Ильич. Это ваш шанс. Если вы привезете мне идеальную пленку, если каждый кадр будет резким… Я закрою глаза на некоторые… нестыковки в биографии вашей жены. Она получит чистый паспорт. Полную легализацию. Никаких вопросов про Берлин, про Ригу. Она станет советским человеком с безупречной анкетой. Но если вы провалите съемку… Или если откажетесь…

Он не договорил. Всё было понятно.

Владимир положил руку на плечо друга, заставляя его сесть.

— Мы сделаем, товарищ майор. Мы снимем вам этот шар.

— Вот и отлично. На борт.

Самолет Ли-2, переделанный под транспортник, летел долго, с дозаправкой в Казани. В салоне было холодно, пахло авиационным керосином и металлом. Иллюминаторы затянуло морозным узором.

Владимир сидел рядом с Хильдой. Она дрожала, кутаясь в пальто.

— Не бойся, — шепнул он ей. — Я знаю, что делать.

— Володя, это бомба? — спросила она одними губами. — Атомная?

— Да.

— Как у американцев? Как Хиросима?

— Мощнее. Намного мощнее.

Альберт внутри него лихорадочно работал. 1951 год. Испытания на Семипалатинском полигоне. Скорее всего, это будет одна из модификаций РДС. Воздушный или наземный взрыв? Если наземный — радиация будет чудовищной. Если воздушный — полегче, но световое излучение сожжет сетчатку за доли секунды.