Ганс подошел, сунув руки в глубокие карманы.

— Мы в войнушку играем, — объявил Витька, шмыгая носом. — Нас четверо, нам фашиста не хватает. Будешь немцем. Мы тебя в плен брать будем.

Ганс замотал головой. Быть «фашистом» он не хотел. Он слишком хорошо помнил, что это значит на самом деле.

— Чего мотаешь? — набычился Витька. — Немой, что ли? Давай, полезай на гору. Будешь отстреливаться, а мы тебя гранатами.

— Не буду, — тихо сказал Ганс. Он очень старался выговорить твердое «н», но получилось мягко: «Нье буду».

Витька прищурился. Дворовое ухо моментально уловило чужеродный звук.

— Ты чего так базаришь? Нерусский, что ли?

— Русский, — упрямо сказал Ганс.

— А ну скажи «кукуруза»!

Ганс молчал. Он знал, что на этом слове он сломается.

— Фриц! — радостно догадался Витька. — Точно фриц! Ребята, бей фашиста!

Толпа, почуяв жертву, двинулась на него. Снежок, слепленный из ледяной крошки, ударил Ганса в плечо. Второй — в ухо.

Ганс стоял, сжавшись в комок. Ему было страшно. Не боли, нет — в Берлине он видел вещи пострашнее разбитого носа. Ему было страшно выдать себя. Выдать маму. Выдать папу Степана. Он помнил ночные шепоты на кухне: «Нас не должны раскрыть».

— Че встал? — Витька толкнул его в грудь. — Плачь давай! Фрицы всегда плачут, когда наши приходят!

Ганс не заплакал. Он вспомнил Степана. Вспомнил его огромные руки, которые учили держать отвертку. Вспомнил, как Степан говорил: «Русские не сдаются».

Если он сейчас заплачет — он немец. Если он будет драться — он станет своим.

Витька замахнулся для удара.

В этот момент на крыльцо общежития вышел Степан. Он был в майке и наброшенном на плечи тулупе, вышел покурить. Увидев сцену у снежной крепости, он замер. Его первой мыслью было броситься, раскидать щенков, защитить.

Но он остановился. Он понимал: если он сейчас вмешается как «папочка», Ганса затравят. Двор не прощает жалости. Ганс должен пройти инициацию сам.

Степан сделал глубокую затяжку, прищурился и, глядя прямо в глаза приемному сыну через весь двор, чуть заметно кивнул. А потом одними губами, которые Ганс научился читать в грохоте цеха, произнес: «Бей».

Ганс перехватил этот взгляд. В нем он нашел опору.

Когда кулак Витьки полетел ему в лицо, Ганс не закрылся. Он, как учил Степан, шагнул навстречу. И ударил сам. Неумело, коряво, но со всей силы отчаяния — прямо в нос рыжему командиру.

Витька от неожиданности сел в сугроб. Из носа брызнуло красное на белый снег.

Толпа замерла. «Фриц» дал сдачи.

Ганс стоял над поверженным врагом, тяжело дыша. Шапка съехала набекрень. И тут он понял, что нужно закрепить победу. Нужно сказать что-то такое, что сделает его своим окончательно.

Он набрал полные легкие морозного воздуха и заорал то единственное слово, которое не имеет акцента, потому что идет из живота:

— УРА-А-А-А!

Крик прокатился по двору, отразился от стен.

Витька, размазывая кровь по лицу, посмотрел на него с уважением. Встал, шмыгнул носом.

— Ладно, — буркнул он. — Не фриц. Партизан будешь. Берем в разведку.

Степан на крыльце выдохнул дым и улыбнулся. Он затушил папиросу о перила и вернулся в дом. Экзамен сдан. Иван Степанович Кривошеев принят в советское гражданство.

Георгиевский зал Кремля слепил глаза. Золото на стенах, хрусталь люстр, блеск орденов и погон. Здесь пахло не снегом и не щами, а дорогим сукном, лаком для волос и властью.

Церемония вручения Сталинских премий была в разгаре.

Владимир Игоревич Леманский и Степан Кривошеев стояли в толпе лауреатов. Оба были в новых, с иголочки, темно-синих двубортных костюмах. Степан чувствовал себя в этом наряде как медведь в балетной пачке. Он то и дело порывался одернуть пиджак, поправить галстук, который душил его, как удавка.

— Не дергайся, Степа, — шепнул Владимир, сохраняя на лице вежливую полуулыбку. — Терпи. Мы сейчас не люди, мы — витрина достижений.

— Жмет, Володя, — прошипел Степан. — И ботинки жмут. Лучше бы в сапогах пустили.

— Лауреаты Сталинской премии второй степени! — объявил торжественный голос диктора. — За художественный фильм «Сплав». Режиссёр Леманский, оператор Кривошеев!

Они вышли к трибуне. Зал взорвался аплодисментами. Сам Хозяин на церемонии отсутствовал (он в последнее время редко появлялся на публике), но его дух витал над сценой. Награды вручал Молотов.

Степан, принимая тяжелую золотую медаль и бархатную коробочку, покраснел до корней волос. Он пожал руку Молотову так, что тот поморщился, и быстро отступил назад, прячась за спину Владимира.

После официальной части был банкет. Столы ломились от икры, осетрины и дичи. Но Владимир не мог есть. Он чувствовал на себе взгляды. Завистливые, оценивающие, подозрительные. Успех в 1949 году был опасной вещью. Он привлекал внимание.

К ним подошел человек. Высокий, худой, в очках с тонкой оправой. Его лицо было бледным, почти аскетичным, а глаза смотрели сквозь собеседника.

Михаил Андреевич Суслов. Серый кардинал идеологии, набирающий силу после смерти Жданова. Человек-функция. Человек-сухарь.

— Поздравляю, товарищи, — голос Суслова был тихим, шелестящим. — Хорошая картина. Сильная. Правильная.

— Спасибо, Михаил Андреевич, — Владимир слегка поклонился. Степан вытянулся по стойке смирно.

— Особенно впечатляет картинка, — продолжил Суслов, вертя в руках бокал с минеральной водой (он не пил спиртного). — Такая… европейская четкость. Я слышал, вы использовали трофейную оптику? «Цейсс»?

Вопрос был с подвохом. В разгар борьбы с космополитизмом и «низкопоклонством перед Западом» признать превосходство немецкой техники было политической ошибкой.

Степан напрягся. Он хотел что-то буркнуть про то, что стекло не имеет национальности, но Владимир опередил его.

— Мы использовали трофейные инструменты, Михаил Андреевич, чтобы воспеть советский труд. Мы заставили вражескую технику служить нашему делу. Как наши танкисты использовали трофейные «Пантеры», разворачивая их башни против врага. Оптика немецкая, но глаз-то, который в нее смотрит, — советский. Наш, рабочий глаз.

Суслов едва заметно улыбнулся — одними уголками губ.

— Хороший ответ, товарищ Леманский. Диалектичный. Но в будущем… рекомендую переходить на отечественное оборудование. Советский зритель должен видеть мир через советское стекло. У нас есть свои заводы. Свои мастера. Не стоит увлекаться импортом. Это… размывает фокус.