— Не бойтесь, фрау! — крикнул ей Вернер по-немецки, стараясь звучать дружелюбно. — Мы с киностудии! Мы ищем место для съемок!

— Кино? — переспросила она недоверчиво, не опуская ведра. — Здесь? Разве здесь есть что снимать, кроме горя?

— Здесь есть жизнь, фрау, — ответил Владимир, подходя ближе. Он улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой. — Скажите, кто живет на третьем этаже? Там, где цветы?

— Там живет старый учитель, герр Мюллер. Он сумасшедший. Он поливает эти цветы каждый день, хотя это просто сорняки.

Владимир переглянулся со Степаном. В их глазах читалось одно и то же: удача.

— Нам нужен этот Мюллер, — сказал режиссер. — Это готовый эпизод.

Они поднялись по скрипучей, пахнущей кошками и старой пылью лестнице. Дверь квартиры Мюллера была обита дерматином, из которого торчали клочья пожелтевшей ваты. На звонок долго не открывали. Потом за дверью послышалось шарканье.

— Кого принесло? — старческий голос был скрипучим и недовольным.

— Это киностудия DEFA, — громко сказал Вернер. — Мы хотим поговорить с вами, герр Мюллер.

Дверь приотворилась на цепочку. В щели блеснул один глаз, внимательный и колючий.

— Кино? Я не снимаюсь в порнографии и в пропаганде. Уходите.

— Мы снимаем фильм о Бахе, — нашелся Владимир. — О музыке и цветах.

Цепочка звякнула, дверь открылась. Перед ними стоял маленький старичок в вязаной кофте, под которой виднелась белоснежная рубашка, и в стоптанных домашних тапочках. Его квартира была похожа на библиотеку, пережившую землетрясение. Книги лежали стопками на полу, на стульях, на подоконниках, образуя лабиринты.

— О Бахе? — переспросил он, пропуская их внутрь. — Что ж, это меняет дело. Проходите, но не наступите на Гете. Он лежит у порога.

Внутри квартиры Владимир ощутил то самое чувство узнавания, которое так ценил. Свет падал через высокие окна косыми лучами, в которых танцевала пыль. Старая мебель, пережившая бомбежки, казалась живой и одушевленной.

— Здесь мы снимем сцену с архитектором, — решил он мгновенно. — Эрих, помечай. Не надо искать декорации. Вот она, правда.

Степан уже деловито осматривал комнату, прикидывая, куда поставить свет.

— Розеток мало, — шепнул он Рогову. — Придется тянуть кабель с улицы, от генератора. Гриша, запиши: нужно двести метров силового кабеля.

— Запишу, — вздохнул Рогов. — Где ж я его возьму? Придется у связистов выменивать. На спирт.

Пока они осматривали квартиру, Владимир разговорился с хозяином. Оказалось, герр Мюллер действительно был учителем литературы, которого выгнали из школы нацисты за отказ преподавать расовую теорию.

— Я сидел здесь всю войну, — рассказывал старик, наливая им какой-то травяной отвар вместо чая в тонкие фарфоровые чашки с отбитыми краями. — Читал. Когда бомбили, я читал громко, чтобы не слышать взрывов. Шиллера, Гейне. Знаете, молодой человек, культура — это единственное бомбоубежище, которое нельзя разрушить.

Владимир слушал его и понимал: сценарий снова меняется. Этот старик должен быть в кадре. Не актер, играющий старика, а именно он. Его руки с пигментными пятнами, его голос, его книги.

— Герр Мюллер, вы сыграете у нас? — спросил он прямо.

— Я? — Старик рассмеялся, и смех его был похож на сухой кашель. — Я не актер. Я зритель, которого заставили смотреть плохую пьесу под названием История.

— Именно поэтому вы сыграете лучше любого актера. Просто будьте собой. Читайте свои книги. Поливайте свои сорняки. Нам не нужно игры, нам нужна жизнь.

— Я подумаю, — серьезно ответил Мюллер. — Если вы обещаете не делать из меня героя. Я просто человек, который выжил.

День пролетел в разъездах. Они посетили разрушенный вокзал Анхальтер, где гигантский портал стоял посреди пустыря, как врата в никуда. Там Владимир увидел сцену прощания.

— Нам нужен пар, — сказал он Краусу. — Много пара. Поезд уходит в туман, а героиня остается одна на перроне.

— Сделаем, — кивнул оператор. — Дымовые шашки и ветродуи. Но, герр режиссер, Анхальтер не работает. Поезда здесь не ходят. Рельсы разобраны.

— Значит, мы пригоним поезд, — вмешался Рогов. — Я договорюсь с железнодорожниками. Паровоз дадут. Уголь наш. Притащим на буксире, затопим топку — дым будет настоящий.

К вечеру они оказались на Александерплац. Площадь была неузнаваема. Руины универмагов, горы щебня, и среди всего этого — черные фигурки людей, спекулянтов, менял, патрулей.

— Здесь будет финал, — сказал Владимир, глядя на пустую, темную площадь. — Здесь мы поставим трамвай. Тот самый, из моего сна. Он будет ехать через всю площадь, светя желтыми окнами. Ковчег на колесах.

Степан, уже изрядно уставший, сел на обломок бетона и закурил.

— Володя, ты ставишь задачи, как будто у нас Голливуд. Поезд, трамвай, свет на полкилометра. Ты понимаешь, что у нас пленки — три тысячи метров полезной? Нам нельзя ошибаться. Один дубль — один кадр.

— Я знаю, Степа, — Владимир сел рядом. — Поэтому мы будем репетировать. До посинения. Пока не станем дышать в унисон. Мы будем снимать длинными планами. Монтаж внутри кадра. Как у… великих мастеров. Это сэкономит пленку и даст жизнь.

Степан затянулся, выпустил дым в холодное небо.

— Длинные планы… Это значит, фокус крутить на ходу. Это адская работа, Володя. Чуть промахнулся — и весь дубль в корзину.

— Ты лучший оператор в Союзе, Степа. Ты справишься. Я в тебя верю.

Вернулись на студию уже в темноте. Усталость была свинцовой, но это была приятная усталость, пропитанная чувством выполненного долга. Мозаика фильмаскладывалась. В кабинете их ждал сюрприз. Вернер, сияющий как начищенный пятак, стоял рядом с огромным, накрытым брезентом предметом.

— Что это? — спросил Рогов, падая на стул.

Вернер торжественно сдернул брезент. Под ним стоял рояль. Черный «Бехштейн», потертый, с царапинами на лаке, но величественный, как свергнутый король.

— Я нашел его! — воскликнул Вернер. — В подвале ресторана. Хозяин отдал за два мешка картошки и обещание упомянуть его в титрах.

Владимир подошел к инструменту. Провел рукой по холодной крышке. Нажал клавишу. Звук был глубоким, чуть дребезжащим, но живым. Нота «ля» повисла в воздухе, заполняя кабинет.

— Ты чудо, Вернер, — сказал Владимир. — Два мешка картошки, Гриша?

— Спишем, — махнул рукой Рогов. — Искусство требует жертв, и картошка — не самая большая из них.

В этот момент в кабинет заглянул Балке. Он держал в руках свежие страницы машинописного текста.