— Еху! — кричит она.

Боже, мне стыдно. Мне, действительно, стыдно за то, что я это делаю. Стыдно… но почему? Когда мои ноги отталкиваются от плотной натянутой резины, я взмываю ввысь, и моё дыхание сбивается. Хочется уйти. Немедленно. Уйти и не быть… снова неправильным.

Это осознание сильно бьёт меня в грудь, вызывая лютую обиду. Не знаю, откуда она взялась, и что послужило причиной моих чувств. Но мне так обидно. Обидно, оттого что я весь скован, и мне стыдно за себя. Мне настолько обидно, что я… дышать не могу из-за кома в горле.

— Давай! Отпусти всё, Мигель! Закрой глаза и отпусти! — кричит Раэлия

Смотрю ей в глаза и отталкиваюсь сильнее. Сильнее. Выше. Она радостно визжит, и именно это вызывает внутри меня улыбку. Я смеюсь, наблюдая за тем, как она счастлива. Детская радость. Такая искренняя и ощутимая. Радость быть ребёнком. Позволить себе быть ребёнком, ничего не стесняясь сейчас. Раэлия показывает мне то, что не показала бы никому. И это, наверное, высшая форма доверия в её понимании. А раз я стал тем, кто заслужил это, то не могу всё уничтожить. Ей нравится, что я взрослый и разумный. Я не могу… не могу её подвести.

Падаю на батут всем телом и лежу, покачиваясь, глядя в чёрный потолок. Раэлия тоже приземляется и лежит теперь рядом со мной. Я слышу её частое дыхание и хихиканье.

Я не смог. Не смог выйти из зоны своего комфорта. Я знаю причины. Если бы я это сделал, то потерял бы то, что нужно Раэлии. Я не позволю себе допустить ещё одну ошибку.

— Нас никогда не водили в детские центры, — произносит Раэлия.

Поворачиваю к ней голову, а она лежит с закрытыми глазами.

— Кажется, что всё моё детство — это учёба, приёмы и путешествия по делам отца. Никакого веселья. Никогда. Всегда всё мрачное, тёмное и опасное. Я просила Роко отвести меня к детям, он пытался попросить отца, но только по шее получил за это. Мне было так стыдно за то, что брат отвечал за мои поступки. После этого я больше ни о чём не просила. Роко всегда получал за меня, потому что я была девочкой, которую нельзя было трогать, как бы отцу этого ни хотелось. Ненавижу его.

Я снова слышу горечь и лютую обиду. Это даже не ненависть, а глубокая рана, которая не даёт Раэлии воспринимать отца своим отцом. Он ей враг. Враг с детства.

— А мама? Она не хотела проводить с вами время? — интересуюсь я.

— Мама, — Раэлия фыркает и распахивает глаза. Столько презрения к своей матери я ещё не видел. — Сколько её помню, она всегда была с бокалом какого-то алкоголя. Она даже мне давала пробовать его, я была ещё очень маленькой. Она говорила, что если мне предстоит пережить что-то ужасное, то лучше быть пьяной. Это безопасно.

Чёрт. Всё хуже и хуже. Словно не хватало тирана-отца, так ещё и безразличная алкоголичка-мать, которая спаивала ребёнка.

— Я думала, что мама любила меня, потому что она часто хвасталась тем, какая я хорошенькая. Такое дерьмо, — с ненавистью выплёвывает Раэлия.

— Фиолетовый.

— Не важно. Но это так. Разве нет? — она поворачивает ко мне голову. — Твоя мама вряд ли когда-либо забывала тебя в машине, пока сама ходила трахаться с любовником, верно? Или же просто забывала о том, что ты находишься в комнате, и трахалась с официантом у тебя на глазах? Или приводила тебя в восемь лет в стриптиз-бар и флиртовала со всеми, а перед тобой ходили голые мужики? Или просто отворачивалась от твоего брата, когда его били за то, что это она украла деньги у отца, а не он?

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Господи. Это ужасно. Это мерзко и жестоко. Эта семья изначально гнилая. И я ещё удивлялся, почему Раэлия так себя ведёт, почему она говорит столько гадостей, настолько непоследовательная и грубая? Да теперь всё ясно. Полностью.

— Нет, моя мама никогда такого не делала, — отвечаю, поняв, что Раэлия ждёт ответа.

— Вот. А она говорила, что вот так проявляют любовь. Но всё это было хренью.

— Фиолетовый.

— Плевать. Пойдём? — Раэлия поднимается на ноги и спрыгивает с батута.

Следую за ней к своей обуви.

— Ты должна понимать, что твои родители поступили так, как поступили, и ты ничего не изменишь, — обуваясь, мягко произношу я.

— Я понимаю. Но это же хреново, Мигель! — возмущается она, всплёскивая руками.

— Фиолетовый.

— Твоя семья… идеальная.

— Они сумасшедшие.

— Они сплочённые и весёлые. Они охренеть, какие странные, но они тебя любят.

— Фиолетовый. Но если бы ты была другой, то вряд ли я бы тебя встретил. Так что я считаю, что мы именно там, где должны быть. Мы — это последствия нашего выбора. Раньше за нас выбирали родители, но теперь выбираем мы. Только мы. Только ты.

— Это всё хрень, — фыркнув, Раэлия дёргает плечом.

— Фиолетовый. Нет. Ты свободна. Теперь ты можешь делать всё, что захочешь, Раэлия. Буквально всё. Ты можешь стать любой.

— Он никогда меня не отпустит. Это всё фальшь, — кривится Раэлия. — Из семьи не уйти. Выход только в гроб. И никак иначе. Это другая система, Мигель. Другой мир. Другие законы. Всё, что ты знаешь, там никогда не было и не будет.

— То есть твой отец может вернуть тебя? Но ты взрослая. Он не имеет права требовать от тебя того, чего ты не хочешь делать.

— А если хочу? Если я хочу? Это моя жизнь. Я тащусь от этого. Тащусь от того, что могу восстановить справедливость. Тащусь, — её глаза вспыхивают яростью и невероятной силой. Силой веры в то, что другой жизни не бывает. Я бы мог возразить. Мне хочется возразить и наставить на путь истинный или произнести ещё какую-нибудь мотивационную речь вроде той, что я говорю своим пациентам и их опекунам, или той, что говорил своим бывшим, пытаясь изменить их, улучшить, довести до идеала. Но… есть такое весомое «но». Сейчас я этого не хочу, потому что за всё время, проведённое рядом с Раэлией, пережив оскорбления, нападения и многое другое, чего, в принципе, не приемлю в своей жизни и к себе, я сам изменился. Не она, а я. И я бы даже не называл это изменением. Словно возвращаю по крупицам свою жизнь, которой меня лишили, а я был рад этому. Не могу объяснить свои эмоции и чувства, но в эту секунду, когда смотрю в её тёмные, блестящие глаза, я уверен в том, что всё правильно. Она на своём месте, и я там же. Всё уже идеально.

Делаю глубокий вдох и беру вещи.

Мы выбираем свой путь. Делаем выбор. И я вновь сделал свой. Не собираюсь ничего менять. Ни Раэлию, ни её жажду восстанавливать справедливость. И это значит, что мне придётся проверить себя на вшивость и смириться со всем, о чём я узнаю. Буквально со всем. Не оправдывать себя, а увидеть, есть ли у меня яйца. И посмотреть, к чему всё это приведёт. Понять, где находятся мои рамки на самом деле и очертить новые границы.

— Хочешь прогуляться? — интересуюсь я. — Но для начала нужно избавиться от еды. Я бы предпочёл что-то иное.

Поднимаю пакет, и Раэлия широко улыбается. Она с облегчением смотрит на меня и кивает.

— Я знаю, что с ним делать. И я больше никогда не пойду в тот ресторан. Никогда. Он дерьмо.

— Фиолетовый, — смеюсь я.

— Он фиолетовое дерьмо.

Не могу не согласиться.

— Хорошо. Есть идеи? — спрашиваю, приподнимая пакет с едой.

— Охранник. Его имя Луис. Он инвалид и пенсионер. Ему не везёт с женщинами. Жена бросила их с дочерью, когда той было три года. Дочь стала наркоманкой, украла все его деньги и подбросила ему двух младенцев погодок, своих сыновей. Девять лет назад он видел её в последний раз. У младшего была сильная наркотическая зависимость, отсюда проблемы с сердцем. Старший мальчик с синдромом Дауна, солнечный ребёнок. Луиса нигде не берут на нормальную должность. Когда-то он работал слесарем, а теперь уже слишком стар. Ему шестьдесят девять, у него больной позвоночник и два маленьких ребёнка, десяти и двенадцати лет, которых он тащит на своём горбу. Думаю, ему понравится хороший ужин, вместо того, чтобы голодать и экономить, ради оплаты счетов и еды для детей, — быстро шепчет Раэлия.

Удивлённо вскидываю брови.