— Я всеядный. Так что, да, я ем пасту, — киваю и слабо улыбаюсь.

— Круто. И ты, правда, устал, раз не орёшь фиолетовый, — смеётся она. — Садись, а то я сдохну от голода.

Опускаюсь на стул и разглядываю несколько вариантов закусок, видов паст и даже десерт.

— Спасибо, Раэлия. Спасибо за то, что подумала обо мне, — искреннее говорю я.

— Да я привыкла, — она пожимает плечами и передаёт мне приборы, как и тарелку. — Я знаю, что мужчины всегда голодные. После тренировки им нужно больше мяса. После работы им нужно больше мяса и алкоголя. А после секса им нужно больше сладкого и мяса. В общем, вся суть в мясе в ваших мужских головах.

— Нет, вся суть в том, что ты позаботилась обо мне. Раньше никто не думал о том, что я приду с работы голодный и уставший. Кроме мамы, конечно. А мои бывшие женщины предпочитали ходить в кафе или ресторан, чтобы поужинать, позавтракать или пообедать, а порой не хочется никуда идти.

— Хм, ну мы уже выяснили, что они были тупыми идиотками. Это их проблемы. Ешь, — Раэлия бросает в рот оливку и жуёт.

Скрыв улыбку, кладу себе немного пасты с фрикадельками, а затем пасту с грибами. Раэлия запихивает в рот сырную палочку, а другую макает в томатный соус. Она ест руками, абсолютно не думая о том, насколько невоспитанно выглядит. Она заталкивает в рот ещё кусочек сырной палочки и издаёт стон, прикрывая глаза.

Моё тело реагирует. Меня это возбуждает.

— Отдам душу за сырные палочки, — улыбнувшись, она облизывает губы. — Хочешь? Они, правда, очень вкусные. Ты вряд ли такие ел, Мигель.

— Я…

— Этот ресторанчик расположен в северной части. Он небольшой, но там безумно вкусно готовят. Давай открой рот, — макнув сырную палочку в соус, она подносит её к моему рту. Она даже не осознаёт, что подобным действием может соблазнить меня. Точнее, дать неверный сигнал. Но в её глазах нет никакого тайного смысла тому, что она делает.

Я открываю рот, и она кладёт в него еду.

— Ну? — она с возбуждением ждёт моей реакции.

— Ты права, очень вкусные сырные палочки. Они сырные, а не просто названные так, — замечаю я.

— Точно. Я обожаю сыр. Сыра никогда не бывает много.

— И пиццы, как и бургеров.

— Ты любишь бургеры? — удивляется Раэлия.

— Безумно. Я предпочитаю делать их очень большими, побольше соуса, солёных огурцов, помидор, сыра и маринованного или карамелизированного лука, ещё грибы и котлету из картошки.

— Ты серьёзно? Да ты просто извращенец, Мигель, — смеётся она.

— Ты просто не пробовала бургеры моего отца. Они безупречны. Порой их даже невозможно укусить.

— Вау. Нужно познакомиться с твоим отцом поближе, может быть, он такой же, как ты, и тоже захочет меня накормить.

— Тебе даже просить не придётся. Он любит гостей. Раньше он часто приглашал на кофе то почтальона, то курьера, то ещё кого-то. Поэтому, наверно, нас трое в семье. Хотя отец хотел пятерых, мама настояла на том, чтобы остановиться на трёх. Кажется, мы с Минди её просто выжали.

— У вас хорошая семья, — говорит Раэлия и отводит глаза. — Каково это — жить в такой семье, в которой тебя поддерживают и любят?

— Шумно. Порой даже слишком. Мои брат и сестра всегда спорят. Мой младший брат, Мирон, очень избалованный, а сестра слишком обожает лезть не в своё дело.

— Но не ты. Ты другой. Или тебе пришлось стать кем-то средним между ними.

— Наверное. Я не знаю. Но я такой, какой есть, — пожимаю плечами и жую пасту. Это, действительно, вкусно. Я давно не ел такой потрясающей еды навынос.

Раэлия задумывается над нашим разговором, и я ищу повод, чтобы как-то вывести её на иной разговор, который крутится в моей голове.

— А как прошёл твой день? Быть тобой на работе сложно? — спрашивает Раэлия, чем снова удивляет меня. Думаю, несложно догадаться, что мои бывшие женщины ненавидели слушать о моей работе. Это было слишком нудно для них.

— Эм… нормально, но сегодня под конец смены было сложно. Поэтому я и опоздал домой. Обычно я ухожу с работы в шесть или семь, в зависимости от начала дня и плотности записи.

— Что случилось? — она напрягается, словно знает, что её отец мог создать мне проблемы.

— Нам привезли девушку пятнадцати лет. Она была изнасилована.

Замечаю, как Раэлия замирает на долю секунды, и её рука немного дрожит, держа вилку. Но потом она быстро берёт себя в руки. Я был прав. Прав. Она тоже пережила это.

— И что? Насильников нашли? — сухо спрашивает она.

— Не знаю. Я не работаю в полиции, но выполнил свою работу. Осмотрел её ушибы и повреждения, а затем к работе приступили гинеколог и психолог.

— И? Какие повреждения?

— Ушибы. Был удар по голове, вырвано несколько прядей. Она дралась с нападавшим. Под её ногтями запеклась кровь. А также синяки и царапины по всему телу. Ей угрожали ножом, предполагаю. Порез на шее острым предметом. Помимо этого, синяки на запястьях. Или их было больше, чем один. Или напавший был больше, крупнее и держал её запястья вместе.

— Она плакала?

— Нет. Не плакала. Она… это странно, — хмурюсь, делая вид, что совсем ничего не понимаю.

— Что именно?

— Она странно смотрела на меня. Это был не страх, ведь её изнасиловали, а я мужчина. Она смотрела мне в глаза и следила за каждым моим действием, моими словами и моим голосом. Она словно что-то хотела мне сказать, но не смогла.

— Хм, может быть, она просто смотрела на тебя, чтобы не поддаться истерике. Такое бывает, когда ты вот-вот сорвёшься и выбираешь какой-то объект, чтобы сконцентрироваться на нём. Это помогает, — Раэлия равнодушно пожимает плечами, но это не так. Она знает, о чём говорит.

— Это ужасно. Просто ужасно, что полиция начнёт спрашивать её о том, во что она была одета, где ходила, почему была там в такое время, с кем общалась, был ли кто-то неправильный. Они постоянно это делают. Так обезличено. Обвиняюще даже. Словно это она виновата в том, что случилось. Словно сама виновата в том, что какой-то психопат решил это сделать с ней.

— А если она вела себя вызывающе? Если она дразнила этого человека? — едко спрашивает Раэлия.

— Не важно. Она могла делать всё что угодно, но этот насильник должен был осознавать, что насилие есть насилие. Не важно какой была длина её юбки. Не важно, сколько было на ней макияжа. Не важно, что она говорила ему. Не важно. Это не важно. Есть жертва, и есть насильник. Есть жертва, и есть преступник.

— Ты серьёзно? — недоверчиво спрашивает она.

— Да, я серьёзно. Жертва может делать всё что угодно. Всё. Даже провоцировать. Но ты всегда делаешь свой выбор. И выбор насильника быть насильником, преступником. А по моим наблюдениям и опыту, насильникам плевать, во что ты одета, что говоришь и что делаешь. Ты их жертва. Они уже изначально выбрали, что с тобой делать. К слову, на девушке была разорванная одежда. И это была юбка ниже колен, кроссовки и обычная хлопковая футболка. На ней не было макияжа. Она не выглядела вульгарной или же вызывающей, хотя это ничего не меняет.

Раэлия водит вилкой по спагетти и дёргает плечом, дав мне понять, что она остаётся при своём мнении.

— Ты же не считаешь, что жертва виновата, правда? — мягко интересуюсь.

— Не знаю. Меня это не касается, — отвечает Раэлия, не поднимая головы.

— Она не виновата в том, что какой-то придурок решил за неё её судьбу. Не виновата в том, что кто-то напал на неё. Она не виновата в том, что не смогла предотвратить этого. Не виновата, что физически была слабее, чем насильник. Она не виновата в том, что это случилось. Не виновата.

Ты не виновата. Ты не виновата, Раэлия.

— Я уже поела, — говорит она и встаёт со стула. — Пойду приберу свою одежду, пока ты ешь.

Она сбегает, оставляя меня одного, чтобы подумать о другой стратегии и как-то вывести её на разговор. Не знаю, стоит ли ей говорить о том, что, вероятно, у меня будут огромные проблемы с её отцом. Пока не хочу. Раэлии и без того сложно, мы со многим ещё не разобрались.