Но без чистки сортиров общество обойтись не может.

Впрочем, в словарной статье об Оуэне говорилось, что неприятные работы должны делать машины. Мысль для 19 века весьма прогрессивная, но мало осуществимая.

— Шарль Фурье в книге «Теория четырёх движений и всеобщих судеб» пишет о том, как голландские купцы выбросили в море огромный груз корицы, чтобы поднять на неё цены, — возразил Петрашевский. — Что может быть абсурднее и порочнее? И это не единственный пример! Были случаи сжигания кофе, зерна, тканей. А причина конкуренция и жажда прибыли, которые приводят к уничтожению богатств, когда миллионы людей голодают.

— Вы думаете, я об этом не знаю? — усмехнулся Саша. — Это стандартный социалистический аргумент против частной собственности. Только причина таких эксцессов не конкуренция, а отсутствие конкуренции. Монополия! Если бы у голландских купцов были конкуренты в Европе, они бы завезли туда свою корицу, и просто вытеснили голландцев с рынка, если бы они уничтожили свой товар. Да, конечно, нужно антимонопольное законодательство. Я ж не спорю!

— Фурье никогда не отвергал конкуренцию, — заметил Петрашевский. — Конкурируют группы внутри фаланги и фаланги друг с другом. Страсть к соперничеству, которую Фурье называет «кабалист» (дух интриги, соперничества и фракций) — это одна из главных страстей, которую он, вместо того, чтобы подавлять, предложил поставить на службу человечеству. Только это не жёсткая капиталистическая конкуренция, где проигравший становится банкротом, стреляется или оканчивает жизнь в нищете. Это божественный импульс, который только в цивилизации превращается в порок и ведёт к войнам, коммерческой жадности и зависти, а в гармонии становится двигателем прогресса!

— Она и так двигатель прогресса, — заметил Саша. — А устранение наиболее жёстких последствий конкурентной борьбы есть одна из функций социального государства. Посмотрите в этой главе параграф «Безусловный базовый доход».

— «Безусловный базовый доход»? — переспросил Петрашевский.

Достал рукопись из портфеля и открыл главу.

— Предприниматель, даже если он разорился, как и все члены общества, получает ББД, — объяснил Саша, — который не только позволит ему не умереть с голоду, но и научиться чему-то ещё, встать на ноги и начать сначала.

Петрашевский надел свои круглые очёчки и начал читать.

— Господи! — воскликнул он. — Это же Томас Мор! Гарантированный минимум, как в «Утопии».

— Я не знал, что это Томас Мор, — признался Саша.

— Только у Мора — это не деньги, а минимальный набор жизненных благ: еда, жильё, одежда, — сказал гость. — И у Фурье есть похожая идея.

— Деньги дают больше свободы, чем еда и одежда: можно даже отложить и открыть своё дело, — заметил Саша. — Так что не Святой Томас Мор.

— Почему святой? — удивился Петрашевский.

— Разве он не канонизирован католической церковью?

— Я об этом не слышал.

— Ну, наверное, путаю, — вздохнул Саша. — Со мной бывает.

Хотя он совершенно точно помнил эту любопытную деталь посмертной биографии великого утописта: Томас Мор был причислен к лику святых. Вот только в каком году?..

— Понимаю, что до безусловного базового дохода нам, как до неба, — продолжил Саша, — но надо знать, к чему стремиться. Вот, вы даже Господа вспомнили!

— Вспомнишь тут! Не ожидал от вас. Про вашу концепцию социального государства было в «Колоколе», но не про это!

— Мою концепцию? Её что никто до меня не упоминал?

— Я не встречал.

— Уберите книгу обратно, — посоветовал Саша. — А то мне кажется Гогелю пора возвращаться.

Петрашевский последовал совету, и рукопись утонула в его потёртом портфеле.

— Кстати, вы знаете, английский? — поинтересовался Саша.

— Разумеется. Оуэна я читал в оригинале.

— Круто! — восхитился Саша. — Тогда, как только услышим шаги за дверью, давайте перейдём на этот прекрасный язык. Гогель его не знает. И переписываться будем на нём.

— Договорились.

При Григории Фёдоровиче английский он предлагать не решился. А так без него ведь начали.

— Что-то мы отвлеклись от Фурье, — заметил Саша.

— Вам интересно?

— Ещё бы! Чем же отличается правильная конкуренция в фаланге от неправильной конкуренции при диком капитализме?

— Давайте я сначала поясню, что такое «серия» у Фурье?

— Конечно, — сказал Саша, подпер подбородок рукой и внимательно посмотрел на собеседника.

Тот был слишком увлечён, чтобы обращать внимание на тонкие нюансы жестов.

— Страстные серии Фурье, — продолжил Петрашевский, — это основной принцип организации жизни в фаланстере, главный пружинный механизмом социальной гармонии. Каждая фаланга состоит из малых добровольных групп, объединённых по одной страсти или оттенку страсти, которые образуют более крупную ассоциацию — серию, где люди работают, соревнуются и наслаждаются своей деятельностью.

— Сложновато устроено, — заметил Саша.

— Ничего сложного! Каждый занимается тем, что ему нравится в данный момент. Совершенно добровольно! Как только его страсть угасает, он волен уйти заниматься чем-то другим. Это в цивилизации труд принудителен и скучен, потому что люди вынуждены делать то, что не нравится. В фаланге труд становится привлекательным именно благодаря сериям. Например, серия садоводов груш соревнуется с серией садоводов яблонь: кто вырастит лучшие плоды, красивее оформит сад и получит больше наград, званий и похвал от фаланги.

— «Через четыре года здесь будет город-сад», — процитировал Саша.

— Это откуда?

— Поэт один малоизвестный. Коммунист. Я его за это не люблю и поэтому мало что из него помню. Владимир Маяковский. Вы, наверняка, не знаете.

— Не знаю, — признался Петрашевский. — А стихи хорошие. Так вы готовы дослушать?

— Конечно, конечно.

— Так вот, это называется «дружественное соперничество», оно повышает качество, изобретательность и энтузиазм.

— Это называется «социалистическое соревнование», — поправил Саша. — И ничего оно не повышает!

— Откуда столько скепсиса, Александр Александрович?

— Потому что человеческое общество несколько сложнее музыкальной шкатулки с пружинкой, и ваши замечательные красивые схемы не сработают. Ими любоваться хорошо, обсуждать за чаем, подыскивать для себя подходящую «серию» и мечтать о счастливом будущем.

— А община Оуэна?

— Не община, а социальное государство в миниатюре с мистером Оуэном в качестве монарха. Даже не президента, его же никто не выбирал. И от Фурье там мало. Вы сами сказали, что ни одного фаланстера так и не было построено.

— В Североамериканских штатах были попытки, — сказал гость.

— Чем закончились?

— Последние 11 лет до меня плохо доходили новости.

— Теперь будут лучше доходить. Будет отлично, если разузнаете об их судьбе и потом мне расскажите.

— С удовольствием!

— У вас в конце статьи об Оуэне упоминается ещё два его проекта, кроме Нью-Ланарка.

— Да, Нью-гармони и Обейстон.

— Почему вы ничего не пишите об их судьбе?

— Оуэн пытался построить их на коммунистических принципах, а не на теории Фурье, — объяснил Петрашевский. — Разумеется, они не могли продержаться долго.

— Михаил Васильевич, вы знаете, у меня к вам предложение. Правда, будет сложно согласовать его с папа́…

И в этот момент за дверью послышались шаги.

Гость мгновенно отреагировал и перешёл на английский.

— Что за предложение? — спросил Петрашевский.

Гогель услышал конец фразы.

— Почему по-английски, Александр Александрович? — поинтересовался он, когда вошёл.

— Ну, от нас же требуют говорить с гостями на иностранных языках, — удивился Саша. — Даже штрафуют, если по-русски!

— А почему именно по-английски?

— Потому что это редкий язык, — объяснил Саша, — мало кто его знает. А Михаил Васильевич служил переводчиком в Министерстве иностранных дел и говорит на нём свободно. Я решил воспользоваться этой прекрасной возможностью и заняться языковой практикой. Могу вам переводить, если хотите.