Когда ввели Бекмана, Саша перечитывал «Зерцало». Про то, что «всуе законы писать, когда их не хранить» и про «мины под фортецию правды».

Гость показался ему похудевшим и побледневшим.

За спиной у Саши висел портрет Александра Первого. Тот самый, с двууголкой в руке, непокрытой головой и под грозовым небом.

Комендант Мандерштерн встал рядом.

Личный телохранитель Егор Иванович — у двери.

Погода была паршивая: с утра шёл дождь. И в зале царили сумерки, хоть свечи зажигай.

Бекмана подвели к стулу для допросов по другую сторону стола.

— Нет, — сказал Саша. — Не туда.

И указал на место рядом с собой.

— Александр Павлович будет нам свидетелем, — улыбнулся Саша. — Не худший российский государь, по-моему. Вы что о нём думаете?

— «Он взял Париж, он основал лицей», — ответил цитатой Бекман.

— И не стал арестовывать декабристов, — добавил Саша.

Перевёл взгляд на портрет папа́ слева и процитировал оттуда же:

— «Простим ему неправое гоненье».

— Чаю, Ваше Императорское Высочество? — спросил комендант.

— Да, Карл Егорович, буду благодарен. И узнику что-нибудь.

— Недолго ему оставаться узником, — заметил Мандерштерн.

— Всё равно, — возразил Саша.

И выразительно посмотрел на генерала.

Тот с поклоном удалился. Только конвой остался у дверей в компании Сашиного гренадера.

Яков Николаевич уже был рядом, и Саша протягивал ему руку.

Бекман пожал её. Его ладонь была странно горяча.

— Чем обязан, Яков Николаевич?

— Я должен поблагодарить вас за исход дела.

— Я совсем не заслуживаю вашей благодарности, ибо не того добивался. Я поклялся не ездить в Павловск на концерты Штрауса, куда меня давно зовут, пока вас не выпустят. А сейчас не знаю, что делать. Половинчатое решение. Не поражение, вроде, но и не победа.

— Поезжайте, — улыбнулся Бекман. — Думаю, вы причастны.

— Положа руку на сердце, Вологда — очень хороший город.

— Были там?

— Видел во сне. Огромные избы государственных крестьян, высокие в шесть окон, с мезонинами, с резными воротами. Не дошло туда крепостное право.

— Место ссылки, к сожалению, не Вологда. Один из городов Вологодской губернии. Даже ещё не знаю, какой.

— Надеюсь, это будет правильный город, к северу от черты, отделявшей свободу от несвободы. Приговор вам выдали на руки?

— Да.

— Это, возможно, я. Только не сжигайте. Это будет неверное эмоциональное решение. Лучше препарировать, как Петрашевский для «Колокола». Вы застали эту публикацию?

— Да-а…

— По моему впечатлению, с формами и обрядами судопроизводства в вашем деле всё-таки немного приличнее, чем в деле петрашевцев. Не военный суд по военно-полевому уставу для гражданских в мирное время. Да и санкция помягче. Мне кажется, это вещи взаимосвязанные. Формы и обряды не зря придуманы.

— Я юрист, — улыбнулся Бекман, — правда, недоучившийся.

— Соблюдения юридических формальностей я иногда добиваюсь, — сказал Саша.

— Не только, — возразил Бекман. — А Петрашевский.

— Да. Признаться, это было трудно.

Слуга коменданта принёс начищенный самовар и целое блюдо пирожков с румяными боками.

— Здорово, — сказал Саша. — Угощайтесь!

— Благодарю! — улыбнулся Бекман.

Сашин пирожок оказался с капустой.

— Я придумаю что-нибудь с университетом, — пообещал Саша. — Вы доучиться хотите?

— Собираетесь открыть университет в Вологде? — поинтересовался Бекман.

— Идея отличная, но, боюсь, пока не получится. Здесь бы хоть в Иркутске университет открыть. Или в Екатеринбурге. Или в Красноярске. Или в Томске. В общем, изучу вопрос.

Первый пирожок неожиданно кончился, и Саша принялся за второй. Он оказался с яблочным повидлом.

— Я хренову тучу энергии, сил и времени трачу на решение проблем, которые можно было не создавать, — пожаловался он. — Вытащить Склифосовского, вытащить Достоевского, Петрашевского, вас.

— Я не хотел создавать проблемы, — заметил Бекман.

— Причём тут вы! События четырехлетней давности на создание проблем не тянут. В то же время в стране шесть университетов на семьдесят с хвостиков миллионов населения. Шесть! По университету на десять с лишним миллионов. С учётом Дерптского и Гельсингфорского. В Пруссии девять университетов на 18 миллионов человек. По университету на два миллиона. В пять раз больше. В пять! Я уж молчу об Италии.

По числу прусских университетов Саша как-то консультировался у Якоби, чей брат-математик до своей кончины преподавал в Альбертине, то есть Кёнингсберском университете.

— Не хватает врачей, — продолжил Саша. — Ситуация по сравнению с Европой просто провальная. В налоговом законодательстве полный бардак и подушная подать. Полуторавековая. Я с Бабстом это уже обсуждал, но с места не сдвинулось. И крестьянская реформа, которая обещает быть кривой, как берёзка в тундре.

— Хорошо, что вообще будет, — заметил Бекман.

— Будет, не сомневайтесь, — сказал Саша. — И для всего вот этого из рычагов власти у меня только близость к государю. Простите, что жалуюсь.

— Не так уж мало, — заметил Бекман.

— Да, иногда работает. Со скоростью несмазанной телеги. Но надоело до смерти это неэффективное ручное управление. Я о всеобщем начальном образовании говорил ещё год назад. Ну, хоть воскресные школы. Вы слышали, что папа́ издал указ об учреждении воскресных школ в учебных заведениях военного ведомства?

— Читал, — сказал Яков Николаевич. — Нам разрешили газеты после приговора.

— Отлично! Хоть это. Думаю, в Вологодской губернии у вас не будет проблем с газетами.

— Но боюсь, я не смогу больше принимать участие в движении воскресных школ.

— Это почему? — удивился Саша. — В Вологодской губернии школы не нужны?

— Полиции, которая будет за мной надзирать, это может не понравится.

— Движение одобрено императорским указом. Можете его прямо из газеты литографировать и размахивать перед полицмейстером. Что? Мешаете вернуться на путь истинный старому заговорщику и исполнить долг верного подданного? Вот смотрите: государев указ.

Бекман усмехнулся.

А Саша утащил ещё один пирожок. Он оказался с мясом.

— В общем, будут проблемы — пишите мне.

Яков Николаевич чуть-чуть откусил от своего пирожка, кажется, всё того же, первого, отпил чая и закашлялся. Вынул платок, батистовый, вполне дворянский, и сплюнул туда мокроту.

— Извините, — тихо сказал он.

И тут в голове у Саши сложилась мозаика из отмеченных уже деталей: худоба, бледность, горячая рука и нехарактерное для арестанта отсутствие интереса к великолепной комендантской выпечке. Не зря слушал лекции Пирогова.

— А я вас хотел на работу припахать!

— Так я ещё не при смерти.

Бекман свернул платок и намеревался убрать в карман.

— Стойте! — приказал Саша.

И посмотрел на своего гренадера.

— Егор Иванович, можете на кухню сходить? Мне нужна небольшая баночка или коробка.

— Никак нет, — вздохнул солдат. — Глаз не спускать приказано!

— Это мой телохранитель, — объяснил Саша для Бекмана. — Папа́ зачем-то навязал, а я не смог отбояриться.

И перевёл взгляд на конвой Бекмана.

— Карла Егоровича позовите кто-нибудь.

Явился комендант, послал на кухню лакея, и проблема была решена.

Банка была вполне обычная, стеклянная, даже с закручивающейся металлической крышкой.

Саша открыл её и протянул Бекману.

— Кладите сюда ваш платок. Посмотрим, что за живность завелась в ваших лёгких.

Арестант опустил платок в банку, и Саша закрутил крышку.

— Яков Николаевич, если вам нужна помощь, вы так прямо и говорите об этом. В том, чтобы просить помощи, нет ничего позорного. Вы же поняли, что с вами. Если бы знал, я бы тут не разглагольствовал битый час.

— Вас было не безынтересно послушать, — заметил собеседник.

Из Петропавловки Саша поехал в свою медицинскую лабораторию. Передал банку с платком Андрееву.