— Я бы сначала хотел увидеть доклад.

— Да, конечно. Работаем. Возвращаясь к Штраусу… может их Рождественский повенчает?

— Откажется, — сказал царь.

— Если будет знать, что ты в курсе дела, думаю, что нет.

— Без родительского благословения?

— Зато с царским, — сказал Саша. — Это весомее.

Папа́ задумался и не ответил.

Тем временем обед подошёл к концу.

— У меня к тебе есть одно дело, — сказал царь. — Тебе будет интересно. И ты давно просил. Завтра в десять. Благо суббота.

Утром у Зубовского флигеля ждал открытый экипаж. Сели в него втроём: царь с двумя старшими сыновьями.

— Далеко ехать? — спросил Саша.

— Нет, — сказал папа́, — до Александровского дворца. Мы получили первую радиотелеграмму из Иркутска.

— Супер! — сказал Саша.

— Присутствовал граф Амурский.

— Он ещё в Петербурге?

— Нет, вчера выехал в Иркутск.

— Жаль, что не довелось с ним встретиться.

Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири, приехал в Петербург ещё в феврале.

Замещать его в Иркутске остался генерал-майор Михаил Семёнович Корсаков.

В прошлом 1859 году граф предпринял путешествие по Амуру и вернулся в Иркутск только в январе 1860-го. Пробыл недолго и отправился в Петербург с проектом разделения губернии.

Восточная Сибирь слишком велика, пусть из конца в конец — 2–3 месяца, железных дорог нет, телеграф в 1859-м только планировался, генерал-губернатор отрывался от дел.

Граф предлагал выделись Приморье в отдельную административную единицу. И просил освободить его от должности до распределения полномочий между начальниками Приморья, Западной и Восточной Сибири.

16 февраля Николай Николаевич был принят царём, пробыл ещё неделю, представил свою записку, и не дожидаясь решения дела, уехал к жене в Париж.

За графом всюду следовал бывший петрашевец Спешнев, который заведовал его путевой канцелярией. Граф ходатайствовал о возвращении бывшему заговорщику потомственного дворянства.

Саша не успел увидеть ни генерал-губернатора, ни петрашевца.

Дело решили совсем недавно 11 мая. К этому времени Муравьёв-Амурский успел вернуться в Россию. Разделение восточносибирского генерал-губернаторства сочли нецелесообразным, зато дали Николаю Николаевичу помощника: того самого Корсакова.

Решение это не казалось Саше оптимальным, край и правда огромный, но он не счёл себя достаточно компетентным, чтобы спорить.

Зато телеграф теперь будет. Хоть на Амуре.

Тёплое весеннее утро. Лёгкий ветер в кронах деревьев. Жёлтые одуванчики и куриная слепота в траве.

На местном телеграфе Саша был в последний раз полгода назад, когда спасали Николу. Тогда был снег и замерзший пруд.

Сейчас гладь пруда отражала лазурное небо, дворец и деревья в ещё свежей майской листве.

В подвал спускаться не хотелось, но папа́ решительно повёл вниз.

— Сколько у них сейчас в Иркутске? — вслух размышлял Саша. — Плюс пять часов, вроде. Три часа дня.

— Ты даже помнишь! — удивился отец.

— Просто примерно представляю, где Иркутск. Послали они геологов на Вачу?

— Спроси! Пока Корсаков отчитался только, что поставили передающую антенну. Мы с Амурским поздравили его с назначением помощником генерал-губернатора. Граф предупредил о возвращении.

Саша набросал телеграмму и отдал служителю.

Ответ пришёл минут через пятнадцать:

«Экспедицию отправили две недели назад».

Царь вертел послание в руках и смотрел, как на чудо.

— Ну, Сашка… я до сих пор поверить не могу, что это работает. Москва… Киев… Варшава… Но Иркутск! Мы же думали, что на следующий год, даст Бог до Тюмени дотянем!

— На остров Сахалин надо довести, — сказал Саша.

— Уже отправили.

И он обнял сына.

— Можно спросить, как там Петрашевский? — поинтересовался Саша.

Царь вздохнул.

— Ладно, спрашивай.

Корсаков ответил не сразу.

«Буташевич-Петрашевский был выслан в Минусинск», — наконец, пришёл ответ.

— Краткость — сестра таланта, — усмехнулся Саша. — Могу я задать господину Корсакову ещё несколько вопросов?

— Хорошо. Только я сначала прочитаю.

— Разумеется.

'Любезнейший Михаил Семёнович! — написал Саша. — Не будете ли вы столь добры пояснить, за что именно господин Петрашевский был выслан из Иркутска? Какого числа это произошло? Как это случилось?

Да, я хочу подробностей от вас, прежде чем прочитаю их в «Колоколе».

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал папа́.

— Забавно наблюдать за тем, как ты учиняешь допрос моему генералу, — заметил царь.

— Только с твоего позволения, — сказал Саша. — И, по-моему, я достаточно вежлив. А провинциальные власти, мне кажется, нужно держать в тонусе.

— У Корсакова много заслуг, — возразил папа́. — Он участвовал в экспедициях на Амур, а когда был военным губернатором Забайкалья, в его резиденции в Чите делали срубы и держали необходимые для дома вещи, которые доставляли в новые селения. Он руку приложил к делу освобождения дворцовых крестьян, строил школы и заботился об образовании населения. Мне кажется, это должно тебе нравится.

— Безусловно мне это нравится, мне не нравится высылка Петрашевского. Очень похоже на самоуправство и затыкание рта за критику властей. Так мы посылаем ему вопросы?

— Хорошо, — кивнул царь.

— Тогда сможешь сделать приписку, что-то вроде: «Будь столь любезен ответить на вопросы моего сына, с помощью изобретения которого мы сейчас переписываемся».

Царь усмехнулся и сделал приписку: «Михаил Семёнович, ответь на вопросы моего сына, который не вполне понимает, кто такой Петрашевский, но готов вступиться за любого, в отношении которого с его точки зрения совершена несправедливость».

— Отлично! — улыбнулся Саша. — Хотя, по моему скромному мнению, это Корсаков плохо понимает, кто такой Петрашевский. И насколько преследования Петрашевского бросают тень на династию.

— Не преувеличивай! — сказал папа́.

И отдал записку телеграфисту.

— Всё-таки меня поражает, — добавил царь, — насколько упорно ты заступаешься за ненавистных тебе социалистов.

— Не хочу использовать сибирский климат в качестве аргумента в споре.

Никса усмехнулся, но промолчал.

Ответ пришёл быстрее, чем в предыдущий раз. Видимо, Корсаков понял направление разговора.

«Петрашевский был выслан из Иркутска 27 февраля за постоянные кляузы, ложь, клевету и оскорбления властей. Решение было исполнено полицмейстером Сухотиным».

— Ну, я угадал, — усмехнулся Саша.

— Я прекрасно понимаю иркутские власти, — заметил царь. — Сколько можно? Саша, это крайне скандальный, тщеславный и весьма неделикатный человек, профессиональный сутяжник. Был принят в доме графа Муравьёва-Амурского и обвинял его во всех грехах и в «Губернских ведомостях» и в их частной газете «Амур», более того, жаловался в Сенат. Граф терпел до последнего!

— Значит, это по приказу генерал-губернатора?

— Судя по числу, в его отсутствие. 27 февраля он уже был в Петербурге. Но не думаю, что граф упрекнёт Корсакова за это решение.

— Как интересно! — усмехнулся Саша. — Все неприятности происходят в Иркутске почему-то тогда, когда Муравьёв-Амурский уезжает по делам. Либо в его отсутствие подчинённые творят, что хотят, либо граф даёт им тайные указания, а сам умывает руки.

— Ты зря так о графе Амурском, — заметил Никса. — Даже Герцен отзывается о нём с уважением. Что ты имеешь в виду?

— Иркутскую дуэль, о которой писал листок «Под суд!»

— Да, помню, — кивнул Николай. — Там описаны вопиющие вещи, но непонятно, кем. Письма анонимные.

— К сожалению, у Герцена слишком опасно печататься под своими именами, — заметил Саша. — И это упрёк не издателю.

В приложении к «Колоколу» под названием «Под суд!» статья об Иркутской дуэли появилась в ноябре прошлого 1859 года. Саша тогда был слишком занят историей с пенициллином и спасением Николы, чтобы обратить должное внимание на эту провинциальную «бурю в стакане воды», но краем глаза просмотрел, и вот сейчас вспомнилось.