— Это твой кабинет, — сказал папа́.

— Это не всё?

— Конечно.

И царь повел его дальше, через высокие белые двери.

— Спальня, — прокомментировал он.

Главным объектом здесь была клятая солдатская раскладушка, но это была отдельная — блин — квартира! Грех жаловаться!

Да и к раскладушке попривык за два года.

Возле неё стоял чемодан, очевидно с его вещами, привезёнными из Царского села.

И Саша повис на шее у отца, который был уже не то, чтобы сильно выше.

— Ты, конечно, достоин большего, — сказал папа́. — Но пока так.

— Да, ладно! — улыбнулся Саша. — Гостей можно и в кабинете принимать. Письменный стол отодвину, куплю чайный столик. В Зимнем же как-то обхожусь.

Стены казались несколько голыми, но Саша был благодарен Мама́, которая не стала завешивать стены нелюбимой сыном классикой.

Скоро ожидалось возвращение бабиньки из Парижа, и Саша рассчитывал на пополнение коллекции импрессионистов. Хотя они ещё начинающие, конечно.

Впрочем, на импрессионистах свет клином не сошёлся. В Лондоне вроде бы как раз сейчас прерафаэлиты творят. Жаль, что нельзя припахать Герцена к закупкам. Ну, советовал же Вольтер Екатерине Алексеевне покупать Рембранта.

Папа́ повернулся спиной к окну и оперся руками на подоконник.

— Саша, вчера пришла телеграмма из Иркутска…

— Нашли золото на твоей Ваче.

— Хорошее месторождение? — поинтересовался Саша.

— Геологи говорят, что за столетие всё не перемыть.

— Я могу попросить что-то для себя?

— Проси!

— Старообрядцы, — сказал Саша. — Надо открыть алтари и разрешить им служить литургию.

— Это для себя?

— Разумеется. Свобода вероисповедания отвратит их от финансирования революции, и это снизит вероятность расстрела моих внуков и твоих правнуков в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

Папа́ слегка побледнел.

— Ты даже место знаешь…

— Конечно. А я не говорил раньше?

— Не-ет…

— Оно не столь важно, — пожал плечами Саша.

— Честно говоря, золото Вачи придаёт дополнительный вес твоим предсказаниям, — заметил царь.

— Так как?

— И ещё раскольники дают деньги на твои проекты.

— Ты не знаешь, что это за проекты, папа́? — поинтересовался Саша. — Или донесли?

— Донесли, — без обиняков подтвердил царь.

— Меня удивляет только одно: что ж так поздно!

— Так или иначе, твои хлопоты вызывают неудовольствие части общества.

Саша даже знал, что это за часть общества с толстыми животами, длинными космами и гнусавыми голосами: «жеребячье сословие». Да, есть отдельные достойные представители, но в общем и целом прекрасно описано в письме Белинского к Гоголю как «гнусное русское духовенство». И их церковь: «опора кнута и угодница деспотизма».

— Мне кажется, что наша Православная церковь не обладает самостоятельной субъектностью, — осторожно заметил Саша.

— Что ты имеешь в виду?

— У неё нет своей воли, поскольку она полностью зависит от государства.

— Не совсем так, — сказал царь. — По крайней мере, есть вера в народе.

— Религиозность русского народа не стоит слишком переоценивать. Белинский считает, что это суеверный, но глубоко атеистический народ.

— Нашёл, кому верить! Всё-таки мне стоило давать тебе материалы дела Петрашевского и его приятелей.

— Письмо Белинского я знал раньше. В двадцатом веке его будут проходить в школе.

— После того как расстреляют моих правнуков?

— Да. Но это не значит, что оно лживо.

— Тогда зачем открывать раскольничьи алтари, если русский народ состоит из атеистов?

— Беда у нас официальным православием, поскольку оно навязано сверху и полностью зависимо от властей. А сектанты могут быть даже очень религиозны. Как пишет Белинский: «Религиозность проявилась у нас только в раскольничьих сектах, противоположных по духу массе народа».

— Ты что его наизусть знаешь?

— Письмо? Частично.

Ну, да! В школе учил.

— Попробуем провести через Государственный Совет, — пообещал папа́.

— Почему то, что было запечатано Секретным комитетом, надо открывать Государственным Советом?

— Потому что это слишком больной вопрос.

— Ну, хорошо, — вздохнул Саша. — Государственный Совет летом собирается?

— Государственный Совет собирается тогда, когда я его собираю.

— Отлично! Когда ждать внесение на обсуждение вопроса об открытии алтарей?

— Посмотрим. Через месяц-два.

Саша вздохнул.

— Так что для себя? — поинтересовался царь.

— Если на мои проекты будет выделено некоторое финансирование из золота Вачи, это даст моим политическим оппонентам меньше поводов обвинять меня в том, что я беру взятки у староверов.

— Будет. На что конкретно?

— Лаборатории Андреева и Склифосовского: исследование туберкулёза и свойств пенициллина. Лаборатория Энгельгардта: выделение чистого пенициллина, исследование анилиновых красителей как возможных антисептиков и основы для противотуберкулёзных лекарств, выделение средства для местной анестезии из листьев коки.

— Тебе раскольничьих денег не хватает?

— Хватает. На кустарный этап развития. Но я хочу объединить лаборатории Андреева и Энгельгардта в Научно-исследовательский институт Молекулярной биологии.

— Чего? — опешил царь.

— Молекулярной биологии. Но можно и как-то попроще назвать: «Фармацевтики», например. Или «Биохимии». И сделать филиал в Москве под руководством Склифосовского. А для этого нужно здание в Петербурге и здание в Москве.

— Мда… — сказал царь. — Это всё?

— Разумеется, нет, — признался Саша. — Есть же второе направление исследований, результаты которого ты, думаю, уже оценил. Я хочу основать ещё Научно-исследовательский институт Электротехники под руководством Якоби: радиосвязь, радиовещание, телевидение (если хочешь)… ну ты читал.

— Неплохо бы… — проговорил папа́.

— И здание под электростанцию. Борис Семёнович уже близко к этому подошёл.

— Золото ещё добыть надо, — заметил царь.

— Так и я телевидения завтра не обещаю.

— А институт атомного оружия ты не хочешь основать?

— Не-а, — усмехнулся Саша. — Нам ещё до этого, как до неба. Что я буду тебе зря обещать? Ты бы ещё сказал: «Институт космических исследований».

— По-моему, это менее необходимая вещь, — усмехнулся папа́.

— Зато примерно в такой же степени осуществимая. А вот общежития для студентов можно построить уже сейчас. Для Московского уже есть проект. И купеческие деньги. Но и в Питере не помешает.

— Помню, — сказал папа́. — «Студенты — хворост революции».

— Именно. И хворост должен гореть в камине, а не посреди комнаты. Да, ещё: дом для Штрауса в Павловске и дворянство.

Папа́ посмотрел куда-то вверх.

— Так с чего начнём? Что самое важное?

— Старообрядческие алтари.

Утром пришло очередное письмо от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

«Повесть от Милисенте» крайне любопытна. Мне она напомнила «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта. Только там герой попадает в разные удивительные страны, но не в будущее.

О будущем так, словно это настоящее, по-моему, ещё никто не писал. Вы открыли новый жанр!

С Джонатаном Свифтом вас роднит и ваша сатира, хотя она, пожалуй, мягче, чем у автора приключений Гулливера.

Король Перидора, который всё запрещает, — это очень мило. Главное, чтобы цензура пропустила.

Однако, я не могу обойтись без замечаний.

Ваша сказка иногда читается так, словно написана на иностранном языке.

Благодаря вашему изобретению, мы уже знаем, что такое телефон. Но это же прибор со слуховой трубкой.

Вы объяснили в сноске, что мобильный телефон можно носить с собой, но как на нём можно посмотреть карту?

«Евро» — это общеевропейские деньги? Но в Британии остались фунты? Можете это объяснить подробнее? И вообще про единую Европу, которую возглавляет женщина.