— Конечно, — сказал Никса, — но к дуэлянтам всегда относятся мягче, чем к простым убийцам, это же дело чести.

— Если пистолет не зарядили, это уже дело бесчестья, — возразил Саша. — Если принуждали к дуэли, вплоть до того, что не выпустили из города — тоже такое себе.

Ответ от Корсакова пришёл ещё через четверть часа и был краток.

'Ваше Императорское Высочество!

Позвольте мне обдумать ответы хотя бы до завтра, чтобы описать всё подробно и в полном соответствии с истиной'.

«Нет, — написал Саша. — Мои вопросы не столь сложны, чтобы обдумывать их до завтра! Я хочу немедленных ответов. Вечером (по времени Иркутска) можете прислать мне развёрнутый отчёт».

«Пока я могу только сослаться на показания самого Сухотина, который утверждал на следствии, что забрался на колокольню в надежде увидеть кого-то из дуэлянтов и остановить их. А кордоны расставил для того, чтобы задержать должника».

— Это кажется было у Герцена, — заметил Никса.

— Конечно было, — кинул Саша. — Корсаков, как и положено на допросе, старается говорить только то, что нам и так известно.

Вечером Саша пришёл к Никсе с подборкой «Колокола» и «Под суд!» за последние полтора года.

Его интересовала не только Иркутская дуэль, но и всё, что Герцен писал о Петрашевском. Как выяснилось, в основном писал Петрашевский: в пяти номерах (начиная с 1-го августа 1859 по 1 октября 1859) были опубликованы жалобы Петрашевского в Сенат на приговор по его делу, тому, по которому, его приговорили к расстрелу в 1849-м году.

Впрочем, сама жалоба была только в номере от 1 августа, в остальных — приложения, в которых автор занудно, логично и скрупулёзно доказывал, что имеет право обращаться в Сенат и его дело подсудно Сенату, а также цитировал все статьи, на которые ссылался.

Подход Саше очень понравился как юристу.

Самым впечатляющим был тот факт, что Петрашевский столь холодно и профессионально, с чисто юридической точки зрения анализировал собственный приговор к лишению всех прав состояния и расстрелу.

В этом было что-то от Овода Войнич, который командовал собственным расстрелом. Эту книгу Саша прочитал лет в 12, но помнил и ценил до сих пор.

— Приказать принести кофе? — спросил Никса.

— Ага! — кивнул Саша. — И побольше.

И взял лист бумаги, чтобы делать выписки.

Содержание Саше было в общих чертах знакомо, царь пересказывал его весной 1859-го, задолго до публикации.

Но было интересно увидеть оригинальный текст.

Прошение Петрашевского состояло из восьми пунктов и утверждало, что во время следствия и суда над петрашевцами было нарушено примерно всё, что только можно было нарушить в «порядке, формах и обрядах судопроизводства».

Следователями не были приглашены депутаты от сословий, могущие устранить пристрастность допросов.

Интересно, а их вообще-то приглашают когда-нибудь?

— Никса, не знаешь, а депутатов от сословий реально приглашают в суды? — поинтересовался Саша. — На самом деле? Я знаю, что в законе написано.

— Конечно, — сказал Николай. — Губернский предводитель дворянства и по одному из уездных предводителей дворянства, городских голов и волостных старшин. Четверо сословных представителей заседают вместе с пятью судьями, и их голоса обязаны учитывать в приговоре.

— Не так уж плохо. Екатерина Алексеевна придумала?

— Да, это её «Учреждение о губерниях», 1775 год.

— Что бы я без тебя делал!

«Был при производстве сего дела устранён охранительный для обвинённых надзор стряпчих и прокуроров, установленный законами при производстве дел особой важности», — продолжал Петрашевский.

То есть и без прокуроров, и без их помощников. Понятно.

И без защитников — тоже.

«На следствии не было сделано различия между лицами, причастными к делу, и свидетелями по оному», — жаловался автор прошения.

Не были даны очные ставки, несмотря на неоднократные и письменные их требования.

И наконец, его судили военным судом, несмотря на «непринадлежность его ни к одной из категорий лиц, подлежащих таковому суду».

Более того, судили по Военно-Полевому Уголовному Уложению в мирное время, как за преступления, совершённые в войске, находящемся перед лицом неприятеля.

С материалами дела знакомиться не дали, предъявить возражения — тем более, а приговор Генерал-Аудиториата, прочитанный осуждённым на эшафоте, был написан не по форме.

Копии оного приговора им не вручили, и до сих пор его на руках нет, но и на слух было понятно, что приговор не был изложен по пунктам, против каждого пункта по отдельности не были приведены соответствующие статьи законов, не было обосновано применение высшей меры наказания, и не были упомянуты отягчающие и смягчающие обстоятельства.

Этот пассаж остро напомнил Саше лозунг советских диссидентов: «Соблюдайте вашу конституцию!»

— Что там? — спросил Никса. — Я, признаться, прошлой осенью это пролистал, но не стал вникать. Тяжелое чтение.

— Юридические документы на любителя, — улыбнулся Саша. — Привыкнешь.

— И что ты об этом думаешь?

— Полный трэш. Это даже хуже, чем я думал. Как дед мог подписать такое?

— Трэш? — переспросил Никса. — Мусор?

— Чрезвычайно патологический мусор, — уточнил Саша. — Деда, конечно, несколько извиняет то, что он был по образованию инженером, а не юристом, но надо же было подучить российские законы, если уж ты правишь такой махиной. Екатерина Алексеевна тоже юрфак не оканчивала, но всё смотрелось гораздо лучше, по крайней мере, на бумаге.

— На бумаге — да, — усмехнулся Никса. — Зато дела тянулись десятилетиями. Папа́ недавно утверждал решения по случаям двадцатилетней давности.

— Разумеется, нужны реформы, — согласился Саша.

Никса позвонил лакею, послал его за кофе для себя и уселся рядом с Сашей.

— Собираешься героически прочитать? — спросил Саша.

— Мне Кавелин писал об этой публикации, — сказал брат.

— И что писал?

— Примерно то же, что ты говоришь, только гораздо политкорректнее.

Саша порадовался, что у брата прорезалось чувство ответственности.

Подсунул ему номер от 1 августа с жалобой, а сам открыл номер от 1 октября со ссылками на законы.

— Никса, а можно твоего лакея послать в библиотеку Александровского дворца за Военно-Уголовным уставом и Сводом законов Российской Империи, на которые ссылается Петрашевский? А то, может, приврал где.

— Не приврал, Саш. Кавелин бы заметил и написал.

— Он всё-таки специалист по гражданскому праву, а не уголовному. Давай сами всё проверим и убедимся.

— Ну, хорошо. Только ты ему записку для мсье Жилля напиши.

— Всё-таки не есть правильно, что у нас слуги неграмотные, — заметил Саша. — Давай для них воскресную школу прямо в Зимнем дворце сделаем? И всех туда загоним.

— Давай, — сказал брат. — Если захотят.

— Твой подход мне нравится, — заметил Саша. — А то я срываюсь на диктаторские замашки, когда речь заходит о священном прогрессе. Что твой Бакунин!

— «Священный прогресс»? — усмехнулся Никса.

— А как же? Должно же быть что-то святое!

Саша написал записку для библиотекаря Флориана Антоновича Жилля. Даже на французском. Из вежливости. И чтобы продемонстрировать прогресс в языке.

Никса погрузился в чтение.

— Будет непонятно — спрашивай! — сказал Саша.

«Непонятно» наступило довольно быстро.

— Здесь он пишет, что с них взяли подписку о том, что они ничего не имеют прибавить ни к обвинению, ни к оправданию, до того, как предъявили обвинение, — удивился Никса.

— Ага! — усмехнулся Саша. — При первом приводе на допрос. Вообще до показаний. Это всё равно, что пустой лист попросить подписать.

— И что суть обвинения ему до сих пор неизвестна, также, как и всем им, — продолжил брат. — Это как-то странно.

— Не то слово! — сказал Саша. — Может преувеличивает. На подпись, наверное, не дали обвинительное заключение. Что тоже, конечно, мягко говоря, не совсем по закону. Но мы в России, Никса. Здесь законы пишутся только для того, чтобы ими подтираться.