Литераторы, преподаватели, мелкие чиновники и раз-два и обчёлся офицеров небольших чинов. И среди них отставной инженер-поручик Достоевский.

Всё-таки молодые аристократы-декабристы за четверть века до них были люди военные и шли дальше.

Про организацию тайного общества петрашевцы болтали, конечно. Но не более.

Ну, какое тайное общество, если сотрудники органов поленились даже устав написать и распределить роли!

Следственная комиссия, в которую между прочим входил Яков Ростовцев, пришла убийственному выводу…

«Никаких доказательств существования тайного общества пропаганды обнаружено не было», — заключила комиссия.

Впрочем, тут же оговорилась, что в этом и заключалось особое коварство заговорщика Петрашевского. Так как тайного общества не было, то и гостей его не мучила совесть от недонесения государю: ибо думали, что посещают обычные собрания.

И в результате число участников росло и ширилось.

Этот великолепный пассаж Саша был склонен приписать благородному доносчику Ростовцеву.

Одним из доказательств того, что тайного общества не было, следственная комиссия сочла неоднократные и безуспешные попытки его создания.

Но мало ли чего в России не существует? Это же не причина, чтобы не запретить.

Так что дело было передано в суд. Военный. Для по большей части штатских людей в мирное время. Причём никакого закона, постановления или царского указа о рассмотрении политических дел военными судами не было и в помине.

Ну, почему, почему? Мы в России, детка!

Про себя Саша отметил, что наследники Третьего отделения в 21-м веке всё-таки аккуратнее: сначала закон о рассмотрении политических дел военными судами, а потом уже военные суды для словоохотливых инакомыслящих.

Прямо на первой странице «Военно-уголовного устава» из «Свода военных постановлений» было чёрным по белому написано, что он касается «лиц, состоящих в военном ведомстве». Находящихся на службе офицеров (Саша по головам посчитал) в деле было четверо. И двое отставных, в том числе Достоевский. То есть шесть человек из 23-х подсудимых — чуть больше четверти.

— Григорий Фёдорович, а отставные офицеры считаются состоящими в военном ведомстве? — поинтересовался Саша у Гогеля.

— Да, Александр Александрович, — кивнул гувернёр.

Саша вздохнул. Это значило, что отставного инженер-поручика Достоевского военным судом судить было можно. А вот титулярного советника Петрашевского из МИДа — ну, никак! Ни с какого бока!

Статьи в гражданском «Уложении» и военно-уголовном уставе были в общем похожи, но «Уложение» было несколько лучше написано. Например, поношение Православной церкви в военном кодексе относилось к статье «Богохульство», а в «Уложении» — к отдельной статье с меньшей санкцией. Второе участникам сего дискуссионного клуба вменить было проще, чем первое.

Фигуранты с увлечением каялись перед государем и с энтузиазмом закладывали друг друга. Разве что кроме Достоевского, который в своих исповедях был склонен скорее оправдывать товарищей.

Да что ж такое! Декабристы вели себя примерно так же. Такое впечатление, что они вовсе не собирались бунтовать всерьёз, а только проводили демонстрацию протеста.

И те, и другие в заключении называли Николая Павловича исключительно «Государь и Ваше Величество» и никто не дерзнул в глаза (или хотя бы в показаниях) бросить ему: «Тиран!»

Военный суд осторожно намекнул государю, что за такую страшную вину, ну, максимум на поселение отправить или в солдаты отдать.

Дед возмутился и сказал, что тогда, учитывая его монаршее милосердие, останется их только отпустить.

После чего суд естественно решил, что фигуранты кругом виноваты, страшные заговорщики и достойны смерти.

Надо заметить, что к смертной казни в мирное время их никак приговорить не могли. Для этого дело должен был рассматривать Верховный уголовный суд, а рассматривала военно-судная комиссия.

Но мы в России!

И по «Уложению» тоже не могли. Никому из них статьи, предусматривающие смертную казнь даже не инкриминировались.

Где мы, детка?

За отзыв Саша засел сразу, ибо вот это всё выбешивало его настолько, что медлить он не мог.

Вишенкой на торте было вменение хозяину табачной лавки Шапошникову, у которого под политический трёп Петрашевский покупал сигары, статьи 596 Военно-уголовного устава из раздела о воинских преступлениях в военное время. О склонении к бунту населения земель, армией занимаемых.

Ну, смертная казнь, конечно, даже если не случилось оного возмущения.

Саша не удержался и в своём отзыве поинтересовался, к какому именно полку относилась табачная лавка, в оккупации каких именно земель участвовал торговавший в Петербурге мещанин Шапошников и какую именно войну вела Российская империя в 1849 году в Петербургской губернии.

После суда (разумеется, заочного) дело поступило в генерал-аудиториат, который смертную казнь подтвердил, однако сославшись на многочисленные смягчающие обстоятельства, вроде сознания, раскаяния, молодости лет, а также полное отсутствие вредных последствий из-за вовремя пресеченной правительством подрывной деятельности, ходатайствовал перед государем о смягчении их участи и предложил заменить смертную казнь различными сроками каторги. Петрашевскому — без срока, Достоевскому с Дуровым — по восемь лет.

Потом Николай Павлович ещё скостил сроки (за исключением Петрашевского и ещё пары человек, отзывавшихся о государе не самым лестным образом), так что Достоевскому и Дурову вместо восьми лет вышло четыре и служба рядовыми.

Кое-кому, правда, император заменил ссылку солдатчиной в Оренбургских линейных батальонах.

Что не помешало фиктивному расстрелу на Семёновском плацу.

Фёдор Михайлович защищался иногда грамотно. В смысле обилия формулировок: не знаю, не помню, никогда не слышал, едва знакомы. А иногда совершенно наивно. Например, относительно письма Белинского говорил, что из того, что он его читал, вовсе не следует, что он согласен именно с Белинским, а не с его оппонентом — Гоголем. Но почему-то никто из посетителей Петрашевского не запомнил чтения Гоголя. Хотя многие говорили о чтении «Переписки».

А иногда Достоевского просто несло, и он выкладывал лишнее, не понимая этого.

Хотелось сесть с ним рядышком и, как заговорщик заговорщику, объяснить, что стоит говорить, а что нет.

И упирал будущий великий писатель на то, что дискуссионный клуб имени Петрашевского был узкой тусовской близких друзей, а не публичным мероприятием.

Разумно, если система не пошла в разнос. А она уже пошла.

Частный разговор не может быть темой уголовного разбирательства. Если он стал таковым — это верный признак тирании.

Они называли российскую монархию деспотизмом. Тот факт, что их за это арестовали — был лучшим доказательством их правоты.

Читая материалы дела, Саша влёгкую представлял себя на этих собраниях. Вот Петрашевский называет деда «богдыханом». Народ ухмыляется, но бледнеет. А капитан Романов со своего места замечает, что «богдыхан» — никак не может быть оскорблением величества, поскольку в переводе с монгольского означает «священный государь».

И вообще странно, что столь образованные люди свысока смотрят на великую китайскую цивилизацию. По отношению к учёности и преклонением перед знанием нам до них ещё расти и расти. Недаром Вольтер идеализировал Китайское государство, которое было первым примером меритократии.

Не дочитали Вольтера, господа, не дочитали!

Вот Толь рассказывает о происхождении религии и её вреде. А капитан Романов возражает, что сводить религию к страху перед явлениями природы есть крайняя примитивизация.

Религия может вредить развитию ума, но только если её принимать, как догму. Рассуждения о бытии Божием и возможности или невозможности доказательства этого бытия могут напротив упражнять ум. Читайте Канта! И вообще средневековые схоласты много сделали для развития формальной логики. Так же как алхимики стояли у истоков химии, а астрологи — у истоков астрономии.