— Что-то случилось? — поинтересовался Саша.

— Муравский твой заговорил. Всё запирался.

Меньше всего Саша хотел поиграть в доброго следователя.

— Он что чистосердечное признание написал?

— Совершенно добровольно по собственной инициативе дал дополнительные письменные показания.

— Интересно… — проговорил Саша.

— С Бекманом не хочешь встретиться? Тоже молчит.

— Хочу. Папа́, только если я кого-то разговорил, это значит, что я человека приручил, то есть несу за него ответственность. И хотел бы иметь голос в постановке приговора.

— Я заранее знаю всё, что ты скажешь.

— А я нет. Я же не видел материалов дела. Если они у меня будут до встречи с Бекманом, выйдет эффективнее.

— Там десять томов.

— Всего-то!

Десять томов страниц юридических документов: материалов допросов, заявлений, оперативных данных. Саша мысленно потирал руки. Блин! Соскучился!

Царь усмехнулся.

— Ладно. Будут у тебя материалы.

— И ещё, — продолжил Саша. — Я должен быть уверен, что никто не будет наказан за голый умысел. Я знаю, что в уложении деда есть статьи, по которым это можно сделать. Я Муравскому цитировал Ульпиана про то, что никто не должен быть наказан за мысли. То есть я практически обещал. И не хотел бы, чтобы мои слова стали ложью.

— Когда ты успел Ульпиана почитать? — удивился папа́.

— Я немного заглядывал в Дигесты, — скромно объяснил Саша. — Там из Ульпиана много цитат.

— Успокойся, — усмехнулся царь. — Там не один голый умысел.

— И с Бекманом я бы хотел встретиться наедине, ибо тайна исповеди.

— Исходя из того, что они планировали, я не хочу тебя оставлять с ним наедине. В присутствии двух-трёх солдат. Но можете говорить по-французски.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Меня устроит.

Материалы дела ждали его на столе в субботу вечером.

Их и правда было немного. На двадцать фигурантов десять томов — это просто ни о чём. Ну, не все следственные действия прошли, конечно.

В начале двадцать первого века среди адвокатов и родственников обвиняемых ходила байка, что решение суда о мере пресечения зависит от толщины папочки, полученной от следователя. Если папочка толстая — точно закроют. Если тоненькая — есть шанс на запрет определённых действий или домашний арест.

В случае харьковских студентов, если разделить на двадцать человек и экстраполировать на момент задержания, папочки были слишком тоненькие для ареста.

Саша с предвкушением удовольствия от любимой работы открыл первый том. Он начинался с доноса помещика Михаила Егоровича Гаршина, и это было настолько прекрасно, что Саша начал переписывать текст от руки.

Гаршин писал, что он этого поповича плюгавого Завадского, нищего, общипанного, без сапог, одел, обул, накормил, принял в семью наёмником жалким, а тот растлил душу супруги его любимой, отравил ядом богомерзкий учений западных и увёл из семьи вместе с младшим сыном.

Саша подумал, что литературный талант Всеволод Гаршин унаследовал от отца.

Местная полиция, как это и положено русской полиции, на донос отреагировала не сразу, видимо, не горя желанием встревать в семейное дело. Но помещик Михаил Гаршин не угомонился и написал жалобу в Петербург, где просил вернуть жену и наказать совратителя.

Тогда уж местный власти раскочегарились и произвели 25 января 1860-го обыск у студента Петра Завадского. Беглой жены не нашли, зато обнаружили много интересных бумаг. В частности, описание тайного общества 1856 года, то есть четырёхлетней давности.

И письмо супруги Гаршина к Завадскому. Свежее.

«Я теперь не мать, не жена, не сестра, а гражданка моей родины, — писала Екатерина Гаршина, — и буду счастлива выше всякого земного счастья, если хоть одну свою лепту душевную принесу на общее дело».

Завадского арестовали.

Саша предположил, что до начала семейной драмы помещик со студентом долго мирно обсуждали вопрос «Как нам обустроить Россию». Иначе, откуда бы Гаршину знать про революционные взгляды Завадского?

Виновником несчастья Гаршин считал Герцена, отравившего студента гнилью своих сочинений.

И приложил к доносу обличение лондонского звонаря под названием «Совет разумнику», чтобы начальник корпуса жандармов один экземпляр отправил Герцену, а второй представил самому государю-императору.

Третье Отделение один экземпляр честно отправило государю, а второй приобщило к материалам дела.

И только Александр Иванович остался без упомянутого шедевра.

Опус сей гласил, что предатель Герцен бросил «дивную, целомудренную, роскошную красавицу» Русь и уехал в Лондон, чтобы возбудить в России междоусобную резню, а потом явиться «мошенником во время пожара» и украсть у красавицы «принадлежащее ей спокойствие, привычную любовь к царям и уважение к закону», превратив Россию в республику, чтобы избраться президентом. А потом республику обратно обратить в империю и сделаться императором.

Описанный путь революционера был довольно типичен, только Саша не представлял Герцена в роли императора. На этом этапе власть переходит совсем к другим людям.

Завадский был из семьи бедного сельского попа и в детстве работал наравне с крестьянскими детьми. Насмотревшись на страдания крепостных и начитавшись Шевченко, он сначала заделался украинским националистом и возненавидел всех русских, но потом, ознакомившись уже с великорусской запрещённой литературой перенёс свои чувства на царскую власть. Следующим этапом его духовного развития могла стать мечта о мировой революции.

Но социализм для арестантов был не особенно характерен.

Единственным социалистом был студент-медик еврей Вениамин Португалов. Между прочим, сын купца. Саша сразу обратил на него внимание, ибо врачи остро нужны. Ещё не хватало разбрасываться! Мало ли у кого какие тараканы в голове. Ну, подискутируем.

Португалов универ почти закончил, но не успел сдать выпускные экзамены из-за ареста.

В его показаниях было много ярких слов про антисемитизм в университетах. Ну, да, ещё одна живучая мерзость, ещё одна потенциальная мина.

Будущий лекарь воспринимал себя русским, просто еврейского происхождения. И с Россией связывал свою судьбу.

Надо в питерскую лабораторию перетащить…

Но началось Харьковское тайное общество не с украинца Завадского и не с еврея Португалова, а с природных русских дворян Якова Бекмана и Митрофана Муравского. В их биографиях было изрядно общего. Много читали в детстве, интересовались происходящим в стране, были пламенными патриотами в Крымскую (то бишь Восточную). И все слухи о нестроениях в армии считали поклёпом врагов России.

И тут грянуло! Правительство любезного Отечества пыталось выдать поражение за победу, но с бывшими серийными читателями не прокатило: они задумались об истинном патриотизме.

И поняли, что мужество гражданское важнее военного, а службу надо начинать с изменения образа правления.

И Саша задумался о вреде патриотического воспитания. В сочетании с любовью к чтению может привести к неожиданным результатам. Особенно, когда любезное Отечество не то, чтобы побеждает.

В общем, заговор был. Но ограничивался разговорами, сочинением уставов, мечтами о республике и прочими симптомами истинного патриотизма.

В ноябре 1856-го общество расширилось до рокового числа в 13 действительных членов, ибо объединилось с «Пасквильным комитетом». Последний занимался, собственно, сочинением пасквилей. Причём до властей не касался, ограничиваясь университетской администрацией и чиновниками. Но зато это была реальная деятельность! Пасквили и правда распространялись среди студентов и даже вывешивались в недозволенных местах.

Сочинители пасквилей в силу слабого здоровья, плохого состояния медицины и грозных простуд до Петропавловки не дожили, но на них можно было много свалить.