Саша взял стул и сел напротив Бекмана.

Вынул из кармана шоколадку и протянул ему по старой адвокатской традиции. Сколько он этих шоколадок своим подзащитным там в будущем перетаскал!

— Угощайтесь, — прокомментировал он.

— У меня ещё есть, — сказал арестант.

И разломил плитку пополам, половину вернув Саше.

— О! — улыбнулся Саша. — Этот символизм мне нравится.

— Может чаю принести, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался один из солдат.

— Буду благодарен, — сказал Саша по-русски, — нам обоим.

И вернулся к языку Вольтера и Гюго.

Бекман достал с полки лимон.

— Вы как с ними справляетесь? — поинтересовался Саша. — Я их вам передал и только потом сообразил, что у вас нет ножей.

— Ничего сложного, — улыбнулся Бекман.

И передал лимон солдату, который вызвался принести чай.

— Можно порезать, милейший? — спросил заключенный, перейдя на русский.

Солдат кивнул и ушёл за чаем.

— Вы знаете, а меня сфотографировали, — сказал Бекман. — Насколько я понимаю, нас всех. Говорят, это ваша идея.

— Да, моя, — признался Саша.

— То есть вы предложили фотографировать политических узников?

— Я предложил фотографировать каторжников, — сказал Саша.

И рассказал о разговоре с Достоевским и своих благих намерениях.

— Но я понимал, что первым использует Третье Отделение, — продолжил он. — Потому что наиболее прогрессивные идеи всегда первыми берут на вооружение спецслужбы.

Последние слово Саша произнёс на «нижегородском», поскольку французское словосочетание «services secrets» казалось не вполне адекватным.

— Спецслужбы? — переспросил Бекман.

— Разведка, контрразведка, службы охраны глав государств, — пояснил Саша тоже по-русски.

Собеседник слегка задумался над «контрразведкой», но, кажется, понял.

— Но это же не причина отказываться от прогресса! — резюмировал Саша на языке галлов. — Если у народа есть гражданские права и свободы — все эти фото — вообще ничто. Против оппозиции, если она легальна, их вообще никак не использовать. Против террористов — да. Но, надеюсь, это не входит в ваши планы.

— И никогда не входило, — насупился собеседник. — Между тем, у народа не столь прекрасно с правами и свободами.

— Увы, да! — кивнул Саша. — Но уже горазда лучше, чем при дедушке. И я дальше работаю в этом направлении.

Бекман улыбнулся скептически.

— Да, не всегда успешно, — покаялся Саша. — Но работаю. Я знаю про ночные допросы. Смотрится всё вот это вместе… я бы сказал… Под покровом ночи, с завязанными глазами, на ночной перекрёстный допрос, без защитников.

— Именно так, — беспощадно подтвердил собеседник.

— Это практика доживает последние годы, — сказал Саша. — Она навсегда уйдёт из нашей жизни и, надеюсь, никогда больше не вернётся.

Видимо, узник почувствовал неуверенность в последней фразе и бросил на Сашу насмешливый взгляд.

— Я читал ваше дело, Яков Николаевич, — продолжил Саша.

— И?

— Впечатляет. Рассказ про аэролит прекрасен. Правда, не вполне справедлив. Деятель греческой революции Катакази вряд ли этого заслуживает.

— Деятель греческой революции?

— Не знали?

— Не знал.

— Был «Апостолом» тайной организации Филики Этерия и участвовал в подготовке заговора, в результате которого короля Оттона заставили подписать Конституцию, — объяснил Саша.

И добавил подробностей от Строганова. В том числе историю несостоявшегося расстрела.

— За что вы его так?

— Пасквиль писал Николай Раевский, — сказал Бекман. — Это было до того, как мы объединились с «Пасквильным комитетом».

— И как это объяснял покойный?

— Катакази принимал участие в переговорах, которые закончились Восточной войной, — заметил Бекман.

— В качестве консультанта, видимо, — предположил Саша. — Решение точно принимал не он.

— Пасквиль был написан в марте 1856-го, тогда в Париже шли другие переговоры, которые окончились позорным миром.

— Теперь понятно, — кинул Саша. — Неважно кто, главное, что назначен властью, которая проиграла войну. Вы бы и на лорда Байрона сочинили пасквиль, если бы его назначили попечителем?

— Лорд Байрон несколько известнее Катакози, — заметил Бекман. — И с тех пор многое изменилось.

Принесли нарезанный ломтиками лимон на деревянной тарелке и чай, солдат разлил его по оловянным кружкам, и его аромат смешался с запахом лимона и шоколада.

— Это касается блестящей идеи придушить нас всех, когда соберёмся вместе? — поинтересовался Саша.

— Это был частный разговор, — возразил Бекман. — Общество никогда не принимало подобных решений.

— А все ваши соратники как один говорят, что поставили на голосование, проверили кворум, посчитали поднятые руки и получили большинство.

— Я никогда этого не поддерживал.

— У нас только частный разговор, — заметил Саша. — Я и ваше дело обсуждал с отцом в ходе частного разговора. Что касается повести об аэролите, пародии на Манифест, афиши спектакля, всю разрушительность которого, вы, думаю, не понимаете — это всё словоблудие, я с вами в этом совершенно согласен. И явно не тянет на пребывание в этом богоспасаемом месте. Меня вообще бесят все эти статьи об оскорблении власти. Власть на то и дана, чтобы вешать на нее всех собак. И, если ты идёшь во власть готовься к обвешиваю этими милыми животными, ибо ты монополизируешь ответственность.

— Приятно слышать, — улыбнулся собеседник и отпил чай.

— Что касается планов нас придушить, я цитировал папа́ то место из «Дигест», где про фальшивомонетчиков, которые отказались доводить дело до конца.

— Вы читали «Дигесты»?

— Не все и не полностью, но юриспруденция — одно из моих увлечений, наряду с физикой и медициной. К сожалению, позиция моего отца по вашему делу отличается от моей. Я обращал его внимание на то, что данная цитата относится к тем, кто начал чеканить монету, а не к тем, кто планировал её чеканить. Планы вообще неподсудны. А для него важнее упомянутое там раскаяние. Каяться в планах довольно странно, каяться надо в действиях.

— Планов тоже не было.

— Хорошо. Была болтовня о планах. Не ваша? Так в вашем присутствии. Невольно вспоминается чтение письма Белинского в клубе Петрашевского, которое, к сожалению, плохо кончилось. Сейчас времена не те, в том смысле, что расстрела не будет. Но папа́ не понимает, что вашего пребывания здесь довольно, чтобы дискредитировать династию и отвратить от нас людей, прогрессивных и сочувствующих изменениям, которые нам так нужны — и люди, и изменения.

— А ваша позиция по делу какова?

— Моя позиция очень проста: я считаю, что вам здесь делать нечего. Я просил отца вас простить, поскольку формальный состав преступления, в соответствии с «Уложением» деда в ваших действиях присутствует, поэтому оправдать вас будет не вполне по закону.

— И что государь?

— Я не нашёл у него понимания.

Бекман отвёл взгляд.

— Но мой отец не скала в пустыне, не каменный сфинкс и не стальная колонна, — продолжил Саша. — Он иногда передумывает. И довольно эмоционален. Далеко не такой упёртый логик, как я. Так что здесь важны не факты, а ваше к ним отношение. Мне не нравится идея призывать кого-то каяться, особенно делать вид, что кается. Да и не верю я в покаяние под сводами крепости. Но, с другой стороны, добавить к показаниям ваших товарищей уже нечего. А вам помочь может.

Собеседник опустил глаза и отпил чаю.

— Насколько для вас принципиальна республика? — спросил Саша.

— Не принципиальна. Я был сторонником конституционной монархии, но сейчас думаю, что и в рамках самодержавия можно многое сделать. Если во главе государства стоит человек прогрессивных взглядов.

— Даже так? Вы мне Бакунина напоминаете. Я его письмо читал, где он ратовал за просвещённую диктатуру. И предлагал моему деду роль диктатора. Но дед не внял. А отец по характеру не диктатор. Яков Николаевич, я сейчас потихоньку собираю команду. Ничего хорошего предложить не могу. Только много муторной, тяжёлой и изматывающей работы. И не ради чинов, вилл и яхт, а, чтобы превратить эту страну в конфетку. И ищу людей, которые в ответ на это мерзкое предложение радостно и с горящими глазами скажут: «Дайте два!»