— Я точно не знаю, но думаю, да. Маэстро считает, что лучше отложить на осень.

— Не стоит, — сказал Саша. — Я не знаю, что будет осенью. Им могут вообще перекрыть переписку.

— Я тоже так думаю. Тем более, что всё готово.

— Отлично! Не спрашиваю, сколько вас там в заговоре. Относительно санкций для вас. Отвечаю на вопрос, который вы не задали. Здесь надо смотреть по прецеденту. Вспоминается история графа Ферзена и девицы Строгановой. Виновника сослали служить под Гельсингфорс, а сообщников разжаловали из гвардии в армию. Через два года всех простили. Но то был дед. Папа́ значительно мягче. Переживёте полгода в армии вместо гвардии?

— Конечно, — усмехнулся гость.

Митька, наконец принёс самовар и гору пирожков.

Саша сам налил гостю чаю. Запахло дымком и вареньем.

— И когда папа́ будет решать, что с вами делать, я бы напирал на то, что вы защищали честь императорской семьи от непатриотичных Смирнитских, проигнорировавших сватовство великих князей. Я точно буду на это напирать. В результате папа́ просто обязан растрогаться и прослезиться.

Граф улыбнулся одними глазами и отпил чаю.

— Я серьёзно, — сказал Саша. — У папа́ до сих пор в кабинете бюст Жуковского стоит. А Василий Андреевич был романтик. Ольга Васильевна согласна отправиться в ссылку с любимым в дикие Венские леса на пару месяцев?

— Там несколько теплее, чем в Финляндии.

— Да, к вопросу о Финляндии. До конца недели оттуда должен вернуться дядя Костя. Я бы на вашем месте подождал его возвращения. Он, конечно, человек умеренный, и не решится конфликтовать с братом по мелочам, но на нашей стороне будет точно.

— А вдовствующая императрица? — спросил граф. — Она всегда покровительствовала Иоганну.

— Бабиньку ждём из Парижа в конце июля. Думаю, не стоит так тянуть. Зато потом можно будет броситься в ножки на предмет снижения сроков. А я со своей стороны лишний раз сыграю «К Элизе». А может быть, даже Шопена. Хотя для меня это некоторый героизм.

— Если Иоганн на это пойдёт…

— Приводит аргумент с бабинькой, да?

Соллогуб кивнул.

— Мне кажется оптимально бы было до осени скрывать факт венчания, — сказал Саша. — Если получится. И обнародовать после конца сезона. Для маэстро с точки зрения финансовой — самый лучший вариант. Ваш деревенский поп-взяточник насколько умеет держать язык за зубами?

— Мы ему поможем.

— О! Надеюсь, без пролития крови?

— Ну, что вы! Деньги тоже неплохо помогают в этих делах.

— В крайнем случае, я готов поучаствовать финансово. Да, ещё относительно позиции папа́. Я говорил с ним о доме в Павловске для маэстро и о дворянстве. Против дома он не возражает. Проблема только в тяжёлом состоянии бюджета. Но, думаю, за пару лет выправится. С дворянством сложнее. Давать его за заслуги по управлению оркестром для папа́ пока слишком авангардная идея. Но я что-нибудь придумаю.

Вернулся Гогель.

Саша пожал графу руку на прощание и добавил:

— Удачи!

— Я понял, что это за Соллогуб, — сказал гувернёр, когда гость ушёл. — Граф Леон Соллогуб, друг капельмейстера Штрауса.

— Да, — кивнул Саша.

— Он вам что-то передал от этого австрийца, Ваше Императорское Высочество?

— Если и передал, вы же понимаете, что это не моя тайна, Григорий Фёдорович. И я нисколько не сомневаюсь, что вы, как человек чести, не будете спрашивать дальше. И говорить не будете, даже, если о чём-то догадались.

Вечером Саша доделал корректуру «Милисенты» и послал Некрасову.

Константин Николаевич вернулся из Финляндии в субботу 9 июля в 2 часа ночи. Утром работал, потом поехал в Петергоф к брату.

В тот же день пришли ужасные вести из Сирии о резне христиан. Началось с ареста исламских подростков, которые рисовали кресты на улицах и оскорбляли жителей христианских кварталов.

Участие в погроме приняли около тысячи мусульман, и тысячи христиан были убиты. Османские власти ничего не предпринимали, местные жители поддерживали.

Турецкие солдаты и исламские лидеры принимали участие в грабежах и убийствах.

Несколько монастырей и более десятка церквей были разрушены, тысячи домов христиан сожжены. В Дамаске разграблены консульства европейских держав, в том числе российское.

Причиной резни называли либеральные реформы властей, почти уравнявшие в правах религиозные меньшинства с мусульманами. Что исламское большинство расценило как оскорбление.

Россия не могла остаться в стороне, и император приказал «Гангуту» и «Муромцу» идти в Бейрут.

Саша был полностью на стороне либеральных реформаторов, жертв и государя.

В кои-то веки Отечество было на стороне Света, заодно с Европой!

А вечером в Павловске должен был состояться бал-маскарад. И несмотря ни на что отменять его не собирались.

По договору с Дирекцией железных дорог раз в месяц Иоганн Штраус имел право устраивать бенефис в пользу оркестра или для благотворительных целей.

Грандиозный маскарад, назначенный на 9 июля 1860 года, и был таким бенефисом.

Открытие наметили на 10 часов вечера. Ожидалось огромное стечение народа, фейерверк и иллюминация, а маски и костюмы обещали выдавать напрокат.

Саша, было, попросился на мероприятие, но наткнулся на строгий взгляд Мама́.

— Через год, — пообещала она, — после шестнадцати.

Ну, и ладно. Что-то ему подсказывало, что собственной персоной ему лучше держаться подальше, а вот послать шпиона было бы идеально. Но Никса с Рихтером были в Либаве. Дядя Костя устал с дороги и, вроде, туда не собирался. Гувернёры явно не годились на эту роль, а другу Пете Кропоткину предлагать посетить столь легкомысленное мероприятие казалось недостойным его великого будущего.

Так что Саша плюнул и примерно в десять лёг спать.

Удивительные слухи стали приходить на следующий день.

Собственно, суть изложил вездесущий Митька, подавая утренний кофе.

— Ваше Императорское Высочество, а слышали, что ваш Иван Страус вчерась натворил?

— Очень интересно, — с деланным равнодушием проговорил Саша, размешивая сахар серебряной ложечкой.

— Сбежал с концерта с какой-то маской, — отчитался Митька. — Болтают, что вся была в чёрном. И, что гишпанская княжна.

— Черубина де Габриак, — не удержался Саша.

— Кто?

— Была такая испанская аристократка, — объяснил Саша. — И поэтесса. Музыку, правда, не сочиняла, вроде.

— Не знаю, — развёл руками Митька. — Но никто найти не мог. В общем, народ взбесился: разломали стулья, разогнали музыкантов и побили окна в галерее. Всю ночь скандалили.

Саша героически допил кофе и набросал записку:

'Любезнейший граф!

Я хочу знать подробности вчерашних событий. Вы при этом присутствовали?

Ваш Вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал Митьке.

— Отвези графу Соллогубу!

'Ваше Императорское Высочество!

Венчание состоялось сегодня около часа ночи в одной из деревенских церквей недалеко от Павловска. Потом мы наскоро отметили событие у меня дома, выпив по бокалу шампанского. Так что невеста успела вернуться к родителям до конца маскарада.

Наш общий друг поручил управление оркестром одному из скрипачей, что он делал далеко не впервые, так что реакция публики стала для нас некоторой неожиданностью. По понятным причинам, весь скандал мы пропустили, так что я вряд ли что-то добавлю.

Может быть, оно и к лучшему, поскольку отвлечёт внимание от того, что мы пока собираемся скрыть.

Преданный вам граф Соллогуб'.

«Передайте мои поздравления маэстро!» — ответил Саша.

В тот же день вышли статьи в бульварных газетах. Саша обычно не опускался до подобного чтения, но на этот раз в порядке исключения не пренебрёг.

Писали, что праздник вышел уродливо-шутовским. Сначала публике надоел

концерт оркестра Штрауса, затем хор беарнских певцов. Когда же маэстро исчез со сцены, публика потребовали бенефицианта. И, не найдя, разломала пюпитры и инструменты и разогнала музыкантов. Скандал длился до 2-часового ночного поезда.