Газета «Иллюстрация» добавляла масла в огонь: 'Говорят, что Штраус сбежал с маскою и провел время у кого-то за бокалом шампанского: ему дела не было до тех, кто получает сбор!

Любопытно, позволили бы ему поступить так в его родной Германии! Безобразный поступок Штрауса заставил забыть все его достоверные музыкальные заслуги'.

Истинные патриоты, как водится, Германии от Австрии не отличали.

Ну, пусть!

Главное, никто не назвал ни истинной причины бегства Штрауса, ни имени маски. А значит, хранили тайну господа офицеры.

Саша был абсолютно уверен, что осенью, когда станет известна причина «безобразного поступка» добрая российская публика всё простит.

Она, впрочем, и так зла не держала. Уже вечером в воскресенье концерты продолжились, как ни в чём не бывало.

В первой половине дня стояла жара, которую после полудня сменили грозы.

К вечеру они отгремели, и стало тихо и тепло.

Гогель доложил, что папа́ зовёт Сашу в Большой дворец на чай. Оставалось ещё полчаса, так что Саша с удовольствием прогулялся пешком. Воздух был чист и наполнен озоном, смешанным с запахом цветущих лип.

В Большой дворец Сашу, конечно, периодически звали, но не так часто, чтобы тому не было причины.

Так что дорогой он размышлял на тему, насколько отец может быть осведомлён о его участии в решении сердечных проблем господина капельмейстера.

Ибо никакой другой версии на ум не приходило.

Чай мама́ и папа́ пили в голубой гостиной. Она считалась скорее семейной, чем парадной, но все равно содержала много барочных золотых завитушек, у стен стояли тяжёлые шкафы, украшенные бронзой, а с потолка свисала хрустальная люстра с многочисленными подвесками.

На стене висел парадный портрет Марии Фёдоровны в полный рост. На прабабке было белое платье с красной орденской лентой через плечо и широченной юбкой. На голове — маленькая корона, на заднем плане какие-то античные колонны, а рядом на столике толстенные фолианты, на которые супруга Павла Петровича изящно указывала пухлой ручкой вполне просвещенческим жестом.

Шёлковая обивка стен, шторы и мебель действительно были нежно голубого цвета, и в углу стояла большая печь, отделанная синими изразцами.

Окна выходили на север, на каскады фонтанов, так что в комнате было прохладно, несмотря на июль.

Папа́ указал на место за столом и не стал тянуть резину.

— Саша, сегодня пришла телеграмма от Горчакова из Варшавы.

— Восстание?

— Мятеж, — поправил папа. — Но нет ещё. Похороны вдовы полковника Совиньского, которого они называют бригадным генералом.

— Кто это?

— Один из вождей прошлого мятежа. Командир обороны Воли. Это пригород Варшавы. Бунтовщики его выбрали бригадным генералом. Там он и погиб.

— Понятно, — кивнул Саша, — национальный герой.

Папа́ метнул на него гневный взгляд.

— Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с их точки зрения, — объяснил Саша. — И что случилось на похоронах?

— Горчаков сообщает, что собралось несколько десятков тысяч человек.

— Не преувеличивает? — спросил Саша.

— Вряд ли Михаил Дмитриевич преувеличивает.

— Да, в таких случаях обычно преуменьшают. И насколько это было мирно и без оружия?

— Похороны — да. Но потом толпа двинулась к окопам Воли, чтобы почтить память мятежников, которые погибли там в 1831-м при обороне города от наших войск.

— Неприятно, но ещё не противоправно.

— Они этим не ограничились. Молодёжь пошла на православное кладбище, где плевали на могилы и рвали посаженные там цветы.

— А это уже криминал, — заметил Саша. — Что предпринял князь Горчаков?

— Пока ничего.

— Осквернителей могил надо было как минимум задержать, но только их.

— Саша, когда я получил это известие, я тут же вспомнил твоё письмо, которое ты мне написал с гауптвахты в январе прошлого года. Ты там говоришь, что Польша восстанет в ближайшие пять-десять лет.

— Два-три, — сказал Саша. — Уже началось.

Он не помнил даты начала очередного польского восстания, но прикинул по аналогии. Первые едва заметные антикоммунистические демонстрации в Москве прошли в 1988-м. В 1990-м на улицы уже выходили сотни тысяч. А в 1991-м Союзу пришёл конец. С осени 1988-го как раз прошло три года.

— Сашка! Я простил их ссыльных, я вернул поместья шляхте, я разрешил печатать Мицкевича! Я послал к ним наместником милейшего князя Горчакова, который родился в Варшаве! Чего им ещё надо?

— Свободы как минимум. И Великой Польши от моря до моря — как максимум.

— Что ещё за моря? — спросил царь.

— Совершенно неважно. Можно от реки до моря. Не суть. Какие земли они считают своими? Литву? Украину?

— Не получат, — отрезал папа́.

— Не сомневаюсь, — сказал Саша.

И отпил чай.

— Бунта никак не избежать? — спросила мама́.

— Не знаю, — ответил Саша. — Но есть два противоположных метода решения вопроса, два конца спектра, между которыми есть много промежуточных решений. Причем оба крайних варианта не плохие, а очень плохие.

— Что ты предлагаешь?

— Я пока только строю гипотезы. Первый крайний вариант: отпустить Польшу совсем.

— Саша! — воскликнула мама́.

— Без Литвы и Украины, конечно, — уточнил Саша. — Мне продолжать?

— Говори! — сказал отец.

— Казалось бы, чего плохого? С глаз долой, из сердца вон. Они же не успокоятся. В моих снах

я видел Польшу независимой. Но будет ресентимент.

— Что? — спросил мама́.

— Я сейчас объясню. Для русского человека отдаленность границ — это такая священная корова. Ну, чтобы Батый не сразу до столицы дошёл. Поэтому так запала в души фраза деда о том, что там, где был поднят русский флаг, он никогда не должен опускаться. Поэтому потеря территорий воспринимается как личная трагедия. И большая часть народа этого не примет. А значит весь свой гнев обрушит на того, кто это допустил. То есть на тебя, папа́. Может быть даже найдут в чулане поеденный молью офицерский шарф и табакерку. Извини.

— Я это без тебя понимаю, — заметил царь.

— Это ужасно, но не только для нас. Это плохо для России, потому что приведёт к сворачиванию политики реформ. Потому что прогресс и свобода будут ассоциироваться с потерей территорий. И верны этим идеям останутся очень немногочисленные убеждённые либералы. В далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям.

— А второй выход? — поинтересовался папа́.

— Он ещё хуже. Хотя в той версии будущего, которая мне известна, ты выберешь именно его. Второй выход — это утопить Польшу в крови.

— Я этого не хочу.

— Не сомневаюсь. Но давай я всё-таки изложу, чем это плохо для России, вынося за скобки моральную сторону вопроса. Если мы утопим Польшу в крови, от нас отвернутся прогрессивные силы внутри России и проводить реформы будет не то, чтобы совсем не с кем, но сложно. И реформы вынужденно будут носить ограниченный характер. Потому что любая либерализация приведёт к тому, что нам припомнят Польшу. Прогрессивная часть общества, не получив желаемых гражданских прав и свобод, радикализуется и начнёт варить в чуланах взрывчатку для орсиниевских бомб. Извини.

— Надо что-то делать с чуланами, — усмехнулась мама́.

Папа́ только покачал головой.

— Это о тебе, папа́, — продолжил Саша. — Теперь о России. На близкой дистанции авторитарная модернизация может сработать и вызвать некоторый экономический рост, но талантливые и инициативные люди всё равно будут задыхаться в этой атмосфере и искать возможности либо сбежать, либо всё бросить. Так что в далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям. Это и есть проклятие империи.

— То есть выхода нет? — спросил папа́.

— Может быть и есть. Мне надо понять, существуют ли в Польше силы, готовые терпеть русский скипетр, если их больше ничего не будет раздражать. Например, если у них будет полный набор гражданских прав и свобод.