Только пассаж о старообрядцах Саша перепечатал в отчёт, обвёл трижды красным карандашом и поставил три восклицательных знака. «Надо распечатывать алтари, — прокомментировал он. — Бекманы с Муравскими вряд ли воплотят свои рассуждения в жизнь. Но те, кто придут за ними, могут оказаться гораздо радикальнее. Так что мы можем не успеть».

«А студентов надо простить и дать доучиться, — заключил он. — Полицейский надзор, как максимум. Они вполне способны самореализоваться мирным путем, и главное хотят этого».

— Во-первых, это всё в высшей степени несерьёзно, — сказал Саша. — Боже мой! Пасквильный комитет! «Дело о падении аэролита на Харьковский университет в ночь под праздник святого Благовещения». Над попечителем учебного округа Катакази поиздевались.

— Гавриил Антонович — очень достойный человек, — заметил царь. — Наш бывший посол в Греции. И участвовал в подготовке Греческой революции.

— Да? — удивился Саша. — Думаю, они не знали. На Пирогова в Киеве почему-то пасквили не сочиняют. И неважно, насколько пасквиль справедлив, важно, что ущерб от него надо с лупой рассматривать. Если Катакази счёл себя оскорблённым, мог жаловаться. Клевета — это не заговор.

В пародии на Катакази утверждалось, что на постель, принадлежащую попечителю, с неба, пробив крышу и потолок, свалилась «необыкновенно уродливая фигура», которая, впрочем, «напоминает отчасти человеческую», но издает необыкновенно сильный и удушливый запах, «напоминающий запах гнилой редьки и чеснока».

«Ученое расследование» упавшей фигуры вылилось в несколько заключений университетских профессоров. Профессор математики, исследовал мозг «фигуры» и пришёл к выводу, что он представляет собой «величину бесконечно малую», а профессор-юрист заключил, что за свои преступления фигура не несёт ответственности «как всякая вредная и неразумная тварь».

— Ну, мальчишество! — поморщился Саша. — Детство! И за это Петропавловка! Да им за глаза то что они уже отсидели. Даже, если откопать в этом некую вину.

— Там был не только Пасквильный комитет, — заметил царь.

Папа́ прочитал отчёт за пару дней и выделил 10 минут после ужина на обсуждение.

— Остальное носило чисто теоретический характер, — возразил Саша. — Да и закрылись давно! Что их сейчас тыкать носом в старый трёп, о которого они давно отказались?

— Ты им веришь?

— Да, я им верю. Про закрытие общества и тосты за твоё здоровье они независимо друг от друга говорят. Хуже всего, что Третье Отделение развратится, поняв, что можно на авторах повестей про аэролиты ордена и чины получать, и будет пропускать бомбистов. Просто потому что болтунов Завадских ловить легче. А тот, кто умеет ловить Завадских, не умеет ловить Орсини. Потому что это разные специальности.

— С Бекманом будешь говорить?

— Конечно. Что я могу ему обещать?

— Каторги не будет.

— Такое себе… — Саша поморщился. — Ссылка в отдалённые места Сибири?

— Посмотрим, насколько отдалённые.

— Не столь важно при отсутствии университетов. Всё равно не доучатся. А значит, будут отлучены от общественной деятельности, которая их столь увлекает. И, боюсь, найдут себе что-нибудь поразрушительнее сочинения пасквилей.

— Саша! Был заговор! Они планировали всех нас убить!

— Правда, недалеко продвинулись, а потом передумали. Человек, сам отказавшийся от преступного замысла, уголовной ответственности не несёт.

— В случае искреннего раскаяния, — заметил царь.

— Раскаяние — вещь плохо измеримая, но, по-моему, присутствует, — сказал Саша.

— Не у тех, кто запирается, — возразил папа́.

— Насколько я помню в «Дигестах» так: «Если те, кто чеканил фальшивые монеты, не захотели доводить этого до конца, они оправдываются в случае искреннего раскаяния». Но для этого надо чеканить монету, а не планировать её чеканить.

— Я их не потерплю в столицах!

— Кто говорит о столицах? — удивился Саша. — В Харькове тоже есть университет.

— Я всё сказал, — резюмировал царь. — От каторги я их избавлю, но не от ссылки. Посмотрим, куда.

Саша вздохнул.

— А со старообрядцами как?

— Четыре года назад я читал записку Мельникова о староверах, — сказал папа́. — До того он служил чиновником по особым поручениям в министерстве внутренних дел и много сил и времени употребил на искоренение раскола.

— То есть это записка их заклятого врага?

— Тем неожиданнее был её тон. Автор утверждал, что вера поповцев с Рогожского кладбища ничем от Православия не отличается, кроме деталей богослужения. Точно также служат единоверцы, только признают церковную власть. Поэтому Мельников убеждал в записке, что от гонений на староверов нет ничего кроме вреда. Это только отвращает старообрядцев от России и вынуждает искать покровительства в Австрии.

— Ну, да, — сказал Саша. — Совершенно точно. И я о том же! Так в чём же дело? Распечатать алтари, разрешить им иметь священников и епископов.

— Даже епископов?

— Конечно.

— Знаешь, какая была реакции на «Записку»? Говорили: «Было время, когда из Савла вышел Павел, а ныне из Павла вышел Савел».

— Кто говорил? — усмехнулся Саша. — Церковники? Логика у них блестящая! То есть Савл был гонителем христиан и стал апостолом Павлом, а тут наоборот? Где же наоборот? Тоже самое: был гонителем и отказался от гонений.

Саша живо вспомнил Одесскую карикатуру лета 1917-го. Стоят гордо, руки в брюки, американец и русский. Американец: «Никто не может меня ударить — у нас свобода».

Русский: «Я могу кого-угодно ударить — у нас свобода». И хоть бы изменилось с тех пор хоть что-нибудь!

— Был гонителем врагов церкви и стал их защитником, — вернулся к теме папа́.

— Не то, чтобы я сильно удивлён, — заметил Саша. — В условиях свободной конкуренции нашим попам придётся бросить пить, разобраться в священных текстах, а то и проповеди научиться говорить, как Рождественский. А не то уйдёт паства к староверам. А кому охота задницу-то поднимать!

— Ты как говоришь, словно церковь для тебя — что-то вроде ткацкой фабрики!

— В плане пиара и маркетинга никак принципиальных отличий не вижу.

Папа́ на минуту задумался, но кажется понял. В силу знакомства с английским.

— Интересы отдельных конфессий могут не совпадать с интересами страны, — заметил Саша. — Страна мне кажется больше заинтересована в религиозном мире и работящем и непьющем населении, чем в удобствах «жеребячьего сословия», над которым у нас принято смеяться. Может, и смеяться перестанут.

— Да, — проговорил царь. — И Мельников об этом пишет. Что в редком рассказе забавного содержания народ не глумится над попом, попадьёй или поповым батраком.

— Можно мне записку Мельникова почитать? — попросил Саша.

— Я тебе передам… пожалуй.

— Она одна такая?

— Нет. Была ещё записка генерал-майора Липранди, но там не столько о староверах, сколько о других сектах… тебе ещё рано.

Саша усмехнулся и решил не демонстрировать эрудицию по поводу обычаев скопцов.

— Не думаю, что я там чего-то не пойму, — заметил он. — С другими сектами, думаю, надо отдельно разбираться. Смотря по наносимому ими ущербу. А Липранди как к Рогожскому согласию относится?

— Примерно также. Считает наименее вредным.

— Петр Великий решался и на менее популярные для церкви решения, — заметил Саша. — Одна ликвидация патриаршества чего стоит! И ничего: умер от простуды.

— Петр Великий усилил борьбу с расколом, — заметил папа́.

— Я и не говорю, что он был идеален. И как? Победил раскол?

— К сожалению, нет. Они только стали фанатичнее. Начали морить себя голодом, уходить в леса и устраивать самосожжения. И огромными толпами бежали в Турцию и Польшу.

— Вот-вот! Оно нам надо? Может пусть лучше промышленность развивают?

Царь поморщился.

— Я подумаю, — пообещал он.

В тот же день Саша написал письмо Мандерштерну:

'Любезнейший Карл Егорович!