— Они не дожили, — усмехнулся Чичерин.

— Может, читала. «Город Солнца» там… «Утопия».

— Вряд ли, — возразил Чичерин. — Это, скорее не она, а её Сенат. И заботились они не о социальной справедливости, а собираемости налогов.

— Так социалисты всегда именно об этом и заботятся. Кроме самых наивных.

— Странно встретить столь радикального анти-социалиста в вашем поколении, — заметил профессор. — Ваши сверстники мечтают именно о социальной справедливости.

— Я испорчен математическим образованием, Борис Николаевич, — парировал Саша. — Остроградский читает мне матан… то есть математический анализ по Вейерштрассу. Очень приучает к логическому мышлению. А социализм с логикой не дружит.

— Герцен окончил физико-математический факультет Московского университета, но это не помешало его социализму, — заметил Чичерин.

— Не панацея, значит, — усмехнулся Саша. — А может учился плохо. Недаром же в конце концов оставил математику и стал журналистом.

— Хорошо он учился, — возразил Чичерин. — Но есть люди, для которых любовь к человечеству отменяет логику.

— Вот-вот, — усмехнулся Саша.

И понял, что отныне и вовек будет величать про себя Елизавету Петровну исключительно «Елизавета Колхозница».

Перешли к межевой инструкции 1766 года.

Читать её было несколько легче, логики и структуры больше, однако суть не изменилась.

Рачительная немка София Фредерика Ангальт-Цербстская (ну, или её Сенат) писала, что не только всех поровну надо наделять землёй, а не более 15 десятин на душу мужеска пола. А если получается меньше — то прирезать, а если больше — то отрезать. Чтобы, значит, никому не обидно было.

Десятина — это, вроде, гектар, не сотка. И 15 десятин — это несколько больше, чем 15 соток. Но сам подход! Кроме желанной в советское время дачной нормы, у Саши это число прочно ассоциировалась с 15 квадратными метрами на брата в советской квартире. То, что меньше пяти метров, считалось дефицитом площади, а то, что больше — площадью лишней. Можно отрезать.

Черносошным крестьянам, правда, всего по восемь десятин. Черносошные — это лично свободные, в основном в Сибири на Русском Севере. Ну, конечно. Если у тебя свобода есть, хоть какая-то, зачем тебе ещё и земля?

— Справляетесь? — участливо поинтересовался Чичерин.

— Да, — кивнул Саша, — здесь понятнее.

В инструкции Екатерины самозахватчикам, распахавшим казённые пустыри, выходило послабление. Можно было поднятую целину себе выкупить. Но за три цены. Если конечно захвачено было до всемилостивейшей 1766 года инструкции, а вот ежели после — то только вернуть в казну, в полном составе, безденежно и без разговоров.

И конечно, все крестьянские земли отмерялись только на селение, никаких вам единоличников. Никакого наследования, никакого заклада, никакой аренды, никакой купли-продажи.

Даже странно, что премудрая немка не додумалась до трудодней.

— Екатерина Алексеевна точно с Вольтером переписывалась? — поинтересовался Саша. — Не с Сен-Симоном?

— Он в 1766-м ещё пешком под стол ходил, — усмехнулся Чичерин.

— Никак не могу поверить в самостоятельность русской социалистической мысли! — вздохнул Саша. — Точнее, немецкой. Я поражён, Борис Николаевич! Одним росчерком пера (ладно, двумя 1754 и 1766 года) обобрали до нитки целое сословие. И никто не пикнул! Разин значительно раньше был, Пугачев позже. Я ничего не путаю?

— Не путаете, — кивнул Чичерин. — Но это не всё, Александр Александрович. В этих инструкциях ещё ничего нет о прижизненном переделе земель.

— Ещё? А когда появилось?

— Был указ 1781 года, который предписывал между крестьянами земли и угодья смешав, разделить на тяглы по душам.

— «Тяглы»? — переспросил Саша.

— Здесь это взрослый мужчина с женой, те, кто платит подать.

— Борис Николаевич, вы как к мату относитесь? — поинтересовался Саша.

— Не очень, — признался Чичерин.

— Ну, и задачки вы ставите! Ладно, словарный запас у меня большой, так что постараюсь обойтись. Данный образчик грёбаного государственного социализма есть смерть экономики, удавка для прогресса и колыбель голода. Что меня поражает до глубины души, так это то, что мы до сих пор в очередях за хлебом не стоим и не положили зубы на полку. Обходят сие великолепное законодательство?

— Правительство и не требовало точного его соблюдения. Внутри общины всегда сохранялась некоторая свобода манёвра.

— Угу! На Западе законы защищают собственность. У нас, чтобы защитить собственность, надо обойти закон. Интересно, понимала ли Елизавета Петровна (ну, или её Сенат), какой ящик Пандорры они открывают? Ведь если ты всё отнял и поделил, у тебя тоже влёгкую всё отнимут и поделят. Народ уже знает, что так можно.

— Социалистическая революция? — спросил Чичерин.

— Она самая, родимая. И не говорите, что правительство к этому непричастно. И теперь мне совершенно ясно, почему мы занимаем деньги у англичан, а не англичане у нас. У них просто нет общины. И никто не отменял частную собственность.

— Министр Николая Павловича Канкрин смог в своё время привести в порядок бюджет и при наличии общины.

— Угу! Пока дед не спустил всё на никому не нужную войну. Тут уж государственная социалистическая экономика не выдержала и затрещала по швам. И регулярно будет не выдерживать, пока такая.

— Вы прямо беспощадны к своим предкам, — заметил Чичерин.

— Когда они этого заслуживают, — сказал Саша.

— Екатерина Великая дала общинам самостоятельное внутреннее управление с помощью выборных начальников.

— Как вам удаётся хватить наших правителей даже за очевидно дурные постановления? Демократия в приложении к социализму — это такое «не пришей кобыле хвост». Не верю! «Демократический социализм» — это оксюморон по-моему. Чем уж тут демократически управлять, если всё отобрали?

— Есть внутренние дела общины, ими и управлять. Канкрин, кстати, тоже верил в большие коллективные хозяйства, которые выкупленные у помещиков бывшие крепостные создадут на общинных землях.

— Понятно. Бывает, что и умные люди верят в полную ерунду.

— Вы настолько уверены в своей правоте?

— В данном случае — абсолютно. И не верю в работоспособность коллективных хозяйств. Хоть убейте! Давайте посмотрим, что сами крестьяне об этом думали. Мы же с вами материалы Екатерининской Законодательной комиссии хотели читать.

«Материалы» составляли многие тома, так что Саша с Чичериным потратили на них три вечера допоздна. Но с некоторого момента стало понятно, что «наказы» повторяются и дублируют друг друга.

Самыми частыми были жалобы на «жрать нечего». И потому в пищу употребляют сосновую и берёзовую кору, из которых делают муку, и белый мох с примесью муки. А также «борщевую траву».

Борщевик что ли?

«Блестящий век Екатерины», однако.

Саше хотелось счесть это последствием введения общины, но авторы больше жаловались на недород, оскудение рыбных и лесных промыслов и запреты на рубку лесов. Даже свежего лиственного подлеска, который под пашни вырубать тоже запрещено.

— Траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели, — процитировал Саша.

— Ваше? — удивился Чичерин.

— Нет, что вы. Один малоизвестный поэт. Владимир Высоцкий. Я его несколько раз пел под гитару… А двор Екатерины Алексеевны тем временем блистал великолепием.

— Всё-таки вы должны понимать господ социалистов.

— А я их и понимаю, просто считаю, что лекарство у них негодное.

— А годное какое?

— Экономическая свобода и защита собственности для всех.

— И леса пусть вырубают?

— Если только не заповедные. Заботы Екатерины Алексеевны понятны, но им даже избы строить не из чего по их словам. И заимки пусть делают под пашни, кроме особо охраняемых зон. И то, что распахано, и записано должно быть за теми, кто распахал, а не за общиной. Иначе у нас будут поля лебеды, полыни и Иван-чая. Серебристые, жёлтые, красные. Красотища! Но не думаю, что это то, чего мы хотим. Для общины никто не будет горбатиться.