Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Саша разложил на столе карту. Злосчастного прелюбодея Завадского, сосланного в Олонецкую губернию, надо было прикреплять к Санкт-Петербургскому университету. Ну, это просто. И Саша написал похожее письмо Кавелину о Завадском. И попросил порекомендовать кого-то в Казанском университете, кто может поддержать идею.

Ибо остальные были сосланы в Вятку, Оренбург и Пермь. Подальше, конечно, чем от Купянска до Харькова, но заочка вообще штука тормозная. Ну, будут письма идти не неделю, а месяц.

Казанский университет обещал стать лидером заочного образования в Российской империи.

Саша взял обе телеграммы и отправился в Александровский дворец.

Телеграфист пробежал объёмистые послания глазами.

— А государь знает? — спросил он.

— Конечно, — с показным равнодушием ответил Саша. — Кто ещё мог заменить политическому преступнику Бекману Вологодскую губернию на Купянск?

Утром, когда все вещи были уже собраны, и Саша в сопровождении Гогеля собирался ехать в кадетский лагерь, к нему зашёл папа́.

Саша до сих пор делил одну комнату с Володькой, который отправлялся туда же со своим гувернёром Казнаковым.

Царь едва заметно кивнул Саше и обнял на прощание Володю.

— В добрый путь! Поезжайте!

Саша подхватил гитару и направился вслед за братом.

— А ты постой! — сказал царь.

И Саша вспомнил тот эпизод из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер говорит: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

— Что это ещё за «заочное образование»? — поинтересовался папа́, когда Володька с Казнаковым вышли.

Быстро! Может быть стоило обычной почтой посылать? Хотя и письма перлюстрировались и перлюстрируются, и никто этого не отменял.

Саша объяснил про обучение по переписке.

— То есть я их наказал, а ты собираешься дать им возможность учиться в университетах? — спросил царь.

— У нас в России совершенно неадекватное отношение к высшему образованию, — заметил Саша. — Образование — не привилегия, а государственная необходимость. Осуждённым я бы не то что не перекрывал к нему доступ, а амнистировал за успешную сдачу экзаменов.

— Это совершенно ни в какие ворота!

— Почему? У нас лишние образованные люди? Настолько, что мы можем ими разбрасываться? У нас шесть университетов на семьдесят миллионов человек, а в Пруссии, например, девять на восемнадцать. И всеобщее начальное образование.

— Мы не Пруссия, — заметил царь.

— Так надо тянуться, — возразил Саша. — Я же не предлагаю французскую революционную систему перенимать. Пруссия — тоже неплохой образец. По крайней мере, в области образования.

— Я никогда не слышал, чтобы в Пруссии кто-то учился заочно, — возразил папа́.

— Ну, должны же мы быть хоть в чём-то впереди! Кстати, не только осуждённым может понадобиться. И для провинциальных чиновников — социальный лифт. Сдал университетский экзамен — плюс одна ступень в Табели о рангах. А, может, и не одна.

— Давай, ты свои проекты будешь сначала мне подавать…

— Ну, какой это проект, папа́? Одна голая идея! Что мне тебя дёргать на полуфабрикат? А если университеты этого не примут? Я решил сначала прозондировать почву. Но, если нужно написать проект, я напишу. Только в лагере у меня не будет печатной машинки.

— После напишешь, — смирился царь. — Когда вернёшься.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Обязательно. По поводу Бекмана…

— Что ещё?

— У него в приговоре ссылка с употреблением на службу в уездных городах с бдительным надзором…

— Надзор не сниму! — отрезал папа́.

— Совершенно не в этом дело, — сказал Саша. — Честно говоря, мне тяжело это тебе говорить. Дело в том, что служба мелким чиновником предполагает общение с людьми, а он может быть заразен.

— Вы это не доказали.

— Доказали на морских свинках. А когда на людях подтвердится, будет поздно что-то делать.

— Экзамены в университете тоже предполагают общение с профессорами.

— Это не скоро. Я что-нибудь придумаю. А на службу он выйдет сразу по приезде в Купянск.

— Хорошо. Будет на дому документы переписывать.

Саша не был уверен, что туберкулёз не передаётся через документы, но пока решил, что добился всего, что мог.

По дороге в лагерь он думал о том, что такому активному человеку, как Бекман, вряд ли понравится сидеть дома и переписывать документы. Но приходилось выбирать. Жизни уездных чиновников и их просителей явно были важнее душевного состояния Якова Николаевича.

В карете с Сашей ехал неизменный Гогель и телохранитель Егор Иванович Лаврентьев.

Саша не чувствовал себя особенным интровертом, но иногда и ему хотелось остаться одному.

— Ну, что вас дёрнули, Егор Иванович! — занудствовал он дорогой. — Сидели бы дома, пили бы чай. А то и водочку с огурчиком. Там пост будет кадетский у моей палатки.

— Кадетам вашим годков-то по скольку? — поинтересовался унтер.

— Есть и по восемнадцать, — заметил Саша.

— Всё равно ребятня необстрелянная, — возразил Лаврентьев. — Даром, что господа.

— Совершенно верно, — согласился Гогель. — Никакого боевого опыта.

— Между прочим, будущие офицеры, — сказал Саша.

— Будущие! — повторил Гогель.

На посту у палатки обнаружился прошлогодний знакомый кадет Фаленберг, который исполнял «Трубача» на финальной пирушке.

Он вытянулся во фрунт и салютовал ружьём.

— Господи! Федя! — воскликнул Саша. — Как же я рад!

Федя просиял.

— Дай обнять-то тебя! — попросил Саша. — Вырос-то как!

Сын декабриста отставил оружие и обнял Сашу свободной рукой.

— Господин кадет! — возмутился Гогель. — Вы на посту!

— Григорий Фёдорович! — вздохнул Саша. — Ну, ей богу! У меня теперь Лаврентьев есть. Это Федя Фаленберг.

— Первый ученик? — спросил Гогель.

— Так точно! — отрапортовал Федя. — Первый ученик второго общего класса.

И для Саши шёпотом прибавил:

— Мы с Лёшей Куропаткиным чуть не подрались, чтобы тут постоять.

— Я вам подерусь! — неопределённо пригрозил Саша.

— Ну, как подрались… — поправился Фаленберг. — Я его по математике обошёл.

— По математике — это можно, — признал Саша. — Ну, удачной службы!

И пожал Фаленбергу руку.

Лавреньев занял пост у входа по другую сторону от кадета.

— Вы их не расхолаживайте, — посоветовал Гогель, когда они вошли в палатку.

— Если они готовы подраться за пост у моей палатки, я тут, как у Христа за пазухой, — заметил Саша. — А Федя — исключительно отважный парень, в случае чего собой закроет, я его с прошлого года знаю.

В палатке уже расположились Володька с Казнаковым.

Строевой подготовкой мучили дважды в день. Но можно было и поохотиться на мишени (Сашу расстраивало только отсутствие жестяных баночек, на которые охотиться интереснее), и пофехтовать на эспадронах, и посидеть у костра, и пошляться по ночному лесу.

Кажется, два года военных наук пошли впрок. В том смысле, что ружейные приёмы он уже знал и даже мог с горем пополам снять топографическую карту.

28 июня Константин Николаевич уплывал в Финляндию, так что Саша с Володей поехали с ним прощаться, и в лагерной службе образовался небольшой перерыв.

— Твои студенты уже в пути туда, куда предписано, — сказал по дороге папа́. — Бекман в — Купянск.

— Когда их увезли?

— Двадцать четвёртого. Так что в равелине пусто. Можешь идти слушать Штрауса.

— Прямо сегодня?

— Нет, после возвращения из лагеря.

Прощаясь, дядя Костя сказал:

— Ты знаешь, я попросил моего секретаря Головнина проверить твой рассказ о Резанове.

— И?

— Всё подтвердилось. Даже Кончита существовала. И замуж так и не вышла, а стала монахиней.

— О чём речь? — спросил царь?

— О Резанове, основателе Российско-Американской компании, — объяснил Константин Николаевич. — Сашка знал про него всё, что мы с трудом нашли в архивах: детали путешествия, обстоятельства смерти и даже планы жениться на дочке коменданта Сан-Франциско.