Красиво, но не всегда соответствует идеалу.

Покончив с цитатами, Петрашевский перешёл к полемике с неназванными оппонентами, и это было даже интереснее.

«Я считаю вовсе не лишним и для меня не бесполезным разобрать некоторые мнения, которые мне приходилось слышать по поводу сего предмета, — писал он, — мнения враждебные движению моих прошений, хотя не основывающиеся ни на началах юридических, ни на началах политики государственной».

Одно из мнений «замечательное по своей оригинальности» заключается в том, что так как дело петрашевцев получило конфирмацию Е. И. В., то все осуждённые по нему, поставлены вне закона, и ни один закон Отечества не может быть к ним применён.

Общие же положительные отечественные законы применимы к лицам, лишённых прав состояния за воровство, грабёж, мошенничество, конокрадство, а не к лицам, осуждённым по обвинениям против первых двух пунктов.

Первый пункт — это злоумышление против государя и членов императорского дома и поношение их «злыми и вредительными словами». А второй: измена государю и государству.

— Никса, а не знаешь, откуда терминология пошла про первые два пункта? — поинтересовался Саша. — Тебе Кавелин не рассказывал?

— Рассказывал. Это из указов Петра Великого. Лично императору можно было доносить только о преступлениях против его жизни, здоровья или чести, о бунте или измене и о казнокрадстве.

— То есть казнокрады тоже считались государственными преступниками?

— Да, но Петр Алексеевич не справлялся с потоком жалоб на «похитителей казны», и их запретили подавать ему напрямую.

— И остались только первые два пункта?

— Да. Лично государю можно было доносить только по первым двум пунктам. А потом был указ Анны Иоановны, в котором важнейшими государственными преступлениями считались только преступления «по первым двум пунктам». А преступления против «казённого интереса» перестали считаться таковыми.

— Да! Недолго музыка играла, — заметил Саша. — Ну, конечно! Гадость против папа́ или нас с тобой сказать — это куда хуже, чем украсть пару миллиончиков. Не то слово!

— Кавелину эта классификация тоже не вполне нравилась.

— Если бы не был сторонником общины — цены бы ему не было!

И Саша продолжил увлекательное чтение.

«Не знаю, каким эпитетом обозначить ту их симпатичную филантропию, — писал Петрашевский, — которая, признавая благодатную силу законов для тех лиц, которые были бы признаны преступниками во всех обществах человеческих, заставляет их отвергать благодетельное значение коренных законов в отношении к тем, коих преступления заключались в мысли, мнениях, или в форме их выражения, что при других условиях общественного развития или в другом государстве не могло бы быть отнесено не только к разряду преступлений, но даже ни к какому виду проступков полицейских».

Саша усмехнулся и поставил на полях «ППКС».

— Он и публицист неплохой, сократить только немного.

Никса заглянул в текст.

— А, понятно.

«Может ли быть, ещё говорят они, — писал Петрашевский, — чтоб на дело ваше стал кто-либо обращать внимание, особенно г. Председатель прав. Сената, время выбрано самое неудобное».

В ответ автор цитировал Екатерину Алексеевну, наказ той самой комиссии о составлении нового уложения, крестьянские письма в которую, Саша недавно изучал в архиве с Чичериным: «Хорошее мнение о славе и власти царя могло бы умножить силы державы его, но хорошее мнение о его правосудии равным образом умножит оные».

Саша взял листок бумаги и карандаш и законспектировал. Пригодится.

«Сие не может понравиться ласкателям, — продолжала императрица, — которые во все дни всем земным обладателям говорят, что народы их для них сотворены, однакож мы думаем и за славу себе вменяем сказать, что это мы сотворены для нашего народа».

В общем, оказываем услуги населению. Иногда медвежьи.

Но слова-то хорошие.

И Саша тоже переписал.

Никса заглянул в его листок.

— Екатерину Великую переписываешь?

— Угу!

Ещё одно возражение на право Петрашевского просить об отмене приговора заключалось в том, что так как приговор подписан царём, то отменить его в принципе невозможно, ибо все решения верховной власти, какие бы они ни были, должны быть неизменны.

Ну, да! В России особенно. У нас решения предыдущей власти регулярно отменяются следующей, какая бы она не была.

Екатерина сослала Радищева личным указом, Павел вернул. Тоже личным указом.

Николай отправил декабристов на каторгу, Александр Второй — помиловал.

Или помиловать можно, а реабилитировать нельзя? Реабилитанс с Хрущёва начался?

Саша задумался и открыл первый том Свода законов.

Враки!

Всё можно:

«Указ, изданный за собственноручным ВЫСОЧАЙШИМ подписанием, не иначе отменен быть может, как таковым же указом, за собственноручным ВЫСОЧАЙШИМ подписанием».

Только нужна виза папа́, даже, если Сенат решит отменить приговор.

Ну, будем работать в этом направлении.

— Никса, государь ведь может отменить личным указом решение предыдущего государя? — на всякий случай поинтересовался Саша.

— Даже своё, — ответил Никса. — Петрашевский дальше об этом пишет.

«Разве Петра Первого унизило в глазах потомства то, что, выслушав Долгорукова, разорвавшего его указ, он поступил не по своему мнению, а согласно с мнением Долгорукова?»

— Никса, что за история с царским указом? Я её не знаю.

— Да? — удивился Никса. — Очень известная история. Пётр повелел Сенату набрать людей из Петербургской и Новгородской губернии для работ в Петербурге. Долгоруков, заседая в Сенате, убеждал, что это опустошит обе губернии, разорённые Северной войной. Но никто не решался возразить императору. Тогда Долгоруков разорвал подписанное государем повеление.

— И что Пётр?

— Был взбешён. «Откуда же ты, князь, возьмёшь людей для этих работ?» — спросил он. «Направь резервных солдат, — посоветовал Долгоруков, — и плати им сверх жалованья, раздай лопаты пленным шведам или жителям отдалённых губерний, не опустошённых войной». Пётр Алексеевич подумал и издал указ о направлении на строительство солдат.

— А это не легенда? — спросил Саша. — Он же указ Петра Первого разорвал, а не белого и пушистого папа́.

— Папа́ не всегда белый и пушистый, — усмехнулся Никса. — Кавелин тоже считал, что легенда. Но это не единственный случай. Долгоруков часто спорил с Петром.Однажды царь не выдержал и схватился за кортик, но Долгоруков остановил его руку и сказал: «Постой, государь! Честь твоя дороже мне моей жизни. Если тебе голова моя нужна, то не действуй руками, а вели палачу отсечь мне голову на площади; судить же меня с тобой будет один Бог».

— Правильно, — сказал Саша. — По закону надо, а не марать руки убийством, словно Иоанн Грозный на пиру.

— Я знал, что тебе понравится, — улыбнулся Никса.

— Как плохо, что я об этом не знал, и здорово, что ты об этом знаешь.

— Долгоруков и в оде Державина «Вельможа» упоминается:

'Здесь дал бесстрашный Долгоруков

Монарху грозному ответ'.

— Отличные эпизоды есть, оказывается, в нашей истории, — заметил Саша.

Только в советской школе об этом почему-то не рассказывали. И Державина проходили мимо, примерно, как Радищева.

— Но, когда запечатывали старообрядческие алтари, — продолжил Саша, — Долгоруков был в могиле, а декабристы с петрашевцами — во глубине сибирских руд. Так что некому было разорвать указ, противоречащий Основному закону.

— Зато, если я всё-таки буду править, — заметил Никса, — у меня всегда будет под рукой человек, готовый рвать мои указы.

— Тут ещё дедовых указов, достойных этой судьбы, до хрена. Когда я до твоих доберусь! Кстати, мне тоже надо завести такого человека. На всякий случай.

— Петрашевского?

— Угу! Он идеален.

В октябрьском номере Петрашевский ссылался на законы, вплоть до полного перечня лиц, подлежащих военному суду и описания «обряда смертной казни расстрелянием». Проверять Саша поленился. Ну, что проверять Петрашевского!