— А ты не преувеличиваешь?

— Со мной бывает. Материалы дела надо смотреть. Кстати, Петрашевский пишет, что им и материалы дела не показали. То есть совсем.

— Это нарушение? — спросил Никса.

— Ни в какие ворота. Судьям было лень даже сделать вид, что они что-то соблюдают.

Саша отметил про себя, что в России века 21-го судьям это обычно не лень. Вообще пытаются судить так, словно действительно судят по закону. Просто законы специфические.

Лакей принёс Военно-уголовный устав и Свод законов в пятнадцати томах, выложив последний на стол аккуратной стопочкой.

— Ого! — прокомментировал Саша. — Знатно Сперанский потрудился. Вполне заслужил Андрея Первозванного. Если бы ещё дед это прочитал, а не только красиво перевесил на составителя свою звезду, было бы совсем хорошо.

— Ну, Саш! — сказал Никса.

— А что?

Николай вздохнул.

И Саша начал сверять статьи со ссылками Петрашевского.

— Ну как? — спросил Николай.

— Политический преступник Петрашевский исключительно аккуратен, — сказал Саша. — Кавелин твой прав.

— Он просит отменить приговор из-за нарушения форм и обрядов судопроизводства, — дочитал до конца Никса.

— Ну, да, по формальным основаниям. И, если всё правда, что он пишет, совершенно прав. Несоблюдение правил подсудности, незаконный состав суда, приговор, составленный не по форме, невручение текста приговора. Одно нарушение права на защиту чего стоит! И сейчас в деле харьковских студентов происходит тоже самое!

Саша покончил со статьями и перешёл ко второй публикации в «Колоколе», от 15 августа, о подсудности Сенату.

Здесь Петрашевский ссылался на Свод основных государственных законов Российской Империи и тоже приводил статьи.

Саша открыл первый том Свода и зачитался.

— Интересная книжка? — поинтересовался Никса.

— Очень. Кто сказал, что у нас нет конституции? Есть, оказывается. Вот же она!

— Там написано, что власть государя ничем не ограничена, — сказал Никса.

— Ну, да! Этим и отличается монархическая конституция: прямо написано об отсутствии пределов монархической власти. Во всех остальных случаях это не пишут. Но и монархической конституцией, оказывается можно подтереться.

— Что ты имеешь в виду?

— Тут интереснейший раздел «О Вере». У нас свобода вероисповедания, оказывается. А старообрядцы-то и не знают. Закон Екатерины Второй о веротерпимости никто не отменял, оказывается. Более того, будущий граф Сперанский почтительно внёс его в сей Свод.

Никса заглянул в книгу.

— Да, мне Кавелин говорил об этом… кажется.

— Двоечник! Как можно такое забыть! Тут и годы петитом. Не с Екатерины началась. 1719-й. При Петре впервые было сказало. Потом подтверждено в 1721-м (при нём же). И при Анне Иоановне. Кто бы ожидал от Бироновщины! И при Елизавете Петровне. И при Екатерине Алексеевне. Боже мой! 1799-й! Это ж Павел! Или я сплю?

— Да, — кивнул Никса. — Павел Петрович. Прадед.

— И при Александре Павловиче, — продолжил Саша. — В последний раз в 1822-м. Но ничто не помешало его проигнорировать!

— Старообрядцы не христиане иноверных исповеданий, не евреи, не магометане и не язычники, — заметил Никса.

— Ага! Еретики, они. На еретиков не распространяется. Из всякого правила могут быть такие исключения, что можно не читать правил.

— Я бы распечатал их алтари, — сказал Никса. — Но у папа́ другое мнение.

— Здесь написано: «Все не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского Государства пользуются каждый повсеместно свободным отправлением их Веры и богослужения по обрядам оной». По-моему, яснее некуда. Папа́-то, кажется по образованию не инженер?

— В другой статье сказано, что он должен быть защитником православной веры.

— По-моему, это нападение, а не защита. Царским указом запечатали алтари?

— Наверное, — растерялся Никса.

— То есть папа́ воспользовался правом самодержавного монарха, чтобы нарушить основной закон.

— Думаю, иногда нужно это право, — проговорил Никса.

— Может быть. В случае чрезвычайного положения, как скорая помощь для спасения Отечества. И то вряд ли. И точно не направо и налево. И не для того, чтобы ограничивать гражданские права. Знаешь, если я доживу до Госсовета, я туда буду с этой книжкой ходить. Под мышку — и вперёд!

— Ты к тому времени наизусть выучишь.

— Да? Постараюсь. Но изящно открыть сей кирпич там, где закладочка и с выражением зачитать текст будет значительно убедительнее.

Петрашевский покончил с Основным Законом и перешёл к статьям уголовного Уложения 1845 года. И Саша послал лакея к себе за уложением.

Впрочем, автора можно было не проверять. Нигде он ничего не переврал.

Начинал Петрашевский с самых азов: с определения преступления и проступка. И писал, что подача прошения об отмене приговора ни под одно из этих определений не подпадает и запрещена никак быть не может, ибо, что не запрещено, то разрешено.

Сам принцип живо напомнил Саше Перестройку, тогда об этом кричали примерно на каждом углу, ибо в советском правоприменении с этим было не всё в порядке.

— Мне очень нравится, как он строит логические цепочки, — заметил Саша.

Петрашевский снова цитировал Свод законов Российской империи. Том 15. «Свод уголовных законов»: «Кто, потерпев наказание или состоя под оным, найден будет впоследствии невинным, тому возвращаются все прежние права его состояния и наказание не вменяется ему в бесчестье, а с судей, по приговору коих он понёс наказание, производится в пользу его взыскание».

Да, в этом что-то есть. Неправильно приговорили, господа судьи — деньги на бочку.

А так как дед подписал, видимо, и от казны положена компенсация.

— Мне очень нравится, как он работает с кодексами, — поделился впечатлением Саша.

— Изложишь всё папа́? — спросил Никса.

— Непременно.

И Саша пообещал себе купить все 15 томов, чтобы под рукой были.

А, если и приведённых статей мало, писал Петрашевский, то был царский манифест от 27 марта 1855 года, где сказано: «кто за деяния, до обнародования сего манифеста учинённые, будет впоследствии подведён под силу оного и не пожелает тем воспользоваться, тот может в течении одного месяца со дня объявления ему состоявшегося о нём постановления просить о рассмотрении дела его на законном основании. Такие лица, в случае осуждения их, уже не могут подлежать прощению по силе сего манифеста».

И напирал на то, что в месячный срок он успел.

Да, прощения не принял.

Но и не был повторно судим.

А, если не дойдут его жалобы до Сената и дело не будет пересмотрено, писал Петрашевский, то и слова манифеста останутся «прекрасною фразою, лишённою существенного значения, льстиво пощекотавшую слух народный, простым обманчиво приятным колебанием воздуха».

Вместо всей этой витиеватой мути Саше приходило на ум одно простое и ёмкое матерное слово на букву «п», к сожалению, полностью запрещённое Гогелем.

В следующем номере «Колокола» Петрашевский доказывал, что его дело подсудно именно Сенату, поскольку он гражданский и по закону подлежит гражданскому суду. И снова ссылался на Свод законов.

Да, был особый императорский указ о военно-судной комиссии, но он относился только к данному особому случаю, и не имел силы закона.

— Никса, а его прошение вообще поступило в Сенат? Что-то я засомневался. Очень уж он напирает на то, чтобы оно дотуда дошло.

— Не знаю, — сказал Никса, — но ты знаешь, у кого спрашивать.

Между прочим, Петрашевский, строго говоря, не просил о пересмотре дела, он просил только отменить приговор 1849 года.

И этот приговор до конфирмации государем по закону ещё тогда должен был поступить в Сенат, на что есть привилегия дворянская, поскольку речь шла о преступлении государственном и осуждённым грозило лишение всех прав и смертная казнь.

И Саша перешёл к «Колоколу» от 15 сентября с публикацией, полностью состоящей из статей законов.

«Верховная ревизия Суда по делам гражданским, уголовным и межевым принадлежит беспристрастному и нелицемерному Сената правосудию».