— Это вопрос приличий, — отрезала мама́.

— Хорошо, хорошо, — сказал Саша. — Милютин? Дмитрий?

— Да. Тебе знакомо это имя?

— Ещё бы! Он уже военный министр?

— Не-ет.

— Будет. С характеристикой от Зиновьева я совершенно согласен, но призвание Милютина — управлять военным министерством и проводить в жизнь военную реформу, так что не стоит его тратить на наше с Володей воспитание.

— Просто я сочла, что инспектор классов должен быть гражданским человеком, — заметил императрица.

— Тоже верно, — кивнул Саша, — совершенно с тобой согласен, и так с муштрой перебор. Но тот факт, что Николай Васильевич рекомендовал Дмитрия Милютина — это для него большой жирный плюс. Мне давно кажется, что Зиновьев преувеличивает свой консерватизм. Крестьян освободил, Милютина рекомендовал… Такое впечатление, что он до сих пор ведёт себя так, чтобы понравится деду. И всё никак не перестроится.

Дальше Зиновьев переходил к истории назначения инспектором классов дипломата Титова и приглашению Титовым Гримма, который, собственно, Титова и выдавил с должности.

Это было не совсем так. Скорее, Титов пострадал из-за покровительства либералу Кавелину, которого Зиновьев вовсе не упоминал в своём письме, зато цитировал лестный отзыв императрицы о Гримме: «Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы».

— Оказывается, Гримм — твой протеже? — спросил Саша.

— Что ты о нём думаешь? — спросила мама́.

— Герцен несправедлив к нему, — сказал Саша. — За окончание курса в Йене и Берлине можно только уважать. И в уме ему не откажешь. Взгляд на Россию у него жёсткий, но трезвый. Иногда полезно иметь под рукой человека, который регулярно снимает с тебя розовые очки. Однако лекарства для нашей родины он предлагает негодные — твёрдую руку да жёсткую власть, как при дедушке. Высоко его ценит. Думаю, искренно. Но мы видели, чем кончилась Восточная война.

— А как учитель?

— В высокой оценке математики и естественных наук он прав, за ними будущее. Относительно методики… Немецкому он учил меня методом бросания в воду. Бросим туда младенца и будем надеяться, что выплывет. Я выплыл. Но во многом благодаря помощи Гогеля и Жуковской. Это было трудно. Но надо признать, что язык, который я полностью забыл, я смог восстановить за два года. Это быстро. Даже очень. Так что не жалуюсь на то, что чуть не утонул.

— Август Фёдорович очень хорошо отзывался о твоих способностях. Но Зиновьев пишет, что он полностью забросил ваше с Володей воспитание и занимается только с Никсой.

— Это понятно, что Никса интереснее для карьерных возможностей, но я не чувствую себя обделённым, поскольку сам знаю, что мне нужно. Он позволил мне пригласить Пирогова и прослушать курс химии и высшей математики с Остроградским. Спасибо, что не мешает.

И Саша вернулся к изучению письма.

«В видах исправления существующего зла, — писал Зиновьев, — я решился намедни предложить Вашему Величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при Великом Князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при Великих Князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова».

— Кто такой Винклер не знаю, — прокомментировал Саша. — Я не видел его в будущем. Преподаватель, как преподаватель. Мне кажется, руководить нашим образованием всё-таки должен человек уровня Жуковского.

— Ещё одного Жуковского будет трудно найти.

— Может быть мы просто не видим его у себя под носом. Я предлагал Алексею Константиновичу Толстому поучить нас истории, но он, к сожалению, не видит себя преподавателем. Но, может, оно и к лучшему: он большой писатель.

— Что ты думаешь о молодом наставнике вроде Рихтера?

— Отличная идея! Давай Петю Кропоткина возьмём? Отличник, первый ученик, князь. И мы с ним совершенно на одной волне.

— «На одной волне»? — переспросила мама́.

— Это из принципов работы воздушного телеграфа. Приёмник, чтобы получить радиограмму, должен быть настроен на волну передатчика.

— Кропоткин почти твой ровесник, — возразила императрица. — Нужен человек постарше: окончивший образование и с опытом военной службы. Лет тридцати.

— Жаль, — вздохнул Саша. — Лев Толстой? Ему ведь как раз чуть за тридцать.

Честно говоря, Саша недолюбливал Толстого как писателя. Не оказать ли эту услугу школьникам будущего? Ну, чтобы «Войну и мир» не приходилось читать?

Мама́ глубоко задумалась.

Гримму Зиновьев отводил место учителя немецкого при младших великих князьях и полезного и приятного собеседника.

С сохранением жалованья.

«Прежде чем кончить, — писал Зиновьев, — осмелюсь снова представить Вашему Величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами».

— По поводу систем Титова и Гримма Николай Васильевич совершенно прав, — прокомментировал Саша. — Взятый с потолка симулякр в духе эпохи Просвещения.

— «Симулякр»? — переспросила мама́.

Саша задумался, как объяснить этот постмодернистским термин, который сам понимал скорее интуитивно.

— Симуляция, — сказал он, — изображение того, чего нет и никогда не было, копия несуществующего, форма без содержания, тень тени, знак, за которым ничего нет. Ну, почему, собственно, Гримм так выделяет музыку? Чем это лучше живописи и литературы? Я лучше играю на рояле, Никса лучше рисует. И что? Чем одно лучше другого? По-моему, исключительно дело вкуса.

'Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, — продолжал Зиновьев, — тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества.

Александр Александрович при его необыкновенном уме, необычайной для его возраста зрелости и самостоятельности, прекрасно понял, что так не должно быть. И сам нашёл преподавателя истории, но, к сожалению, им оказался бывший политический преступник Костомаров, что неудивительно, учитывая юношеский радикализм вашего сына.

Я не стал это пресекать, поскольку профессор Костомаров пользуется заслуженной славой блестящего лектора, получил прощение Его Императорского Величества и допущен до преподавания в Санкт-Петербургском университете. А главное потому, что лучше такая история России, чем никакой'.

— Костомарова я не политическим взглядам выбирал, — заметил Саша. — Тем более, что идея всеславянской федерации мне совсем не близка. Но это один из выдающихся русских историков. Я видел его книги в будущем. Так что ближайшие 150 лет они переживут. И что мне особенно нравится — это история людей, а не закономерностей и процессов. Я понимаю важность последних, но начинать, мне кажется, нужно именно с такой, человеческой, истории.

— А Соловьёв? — спросила мама́. — Ты видел его книги в твоих снах?

— Да, конечно. Многотомное собрание сочинений. Я вовсе не оспариваю выбор Строганова. Просто Костомаров увлекательнее. Но, может быть, я и до Соловьёва со временем дорасту. Можно мне пока ходить на лекции Костомарова?

— Да-а, я не возражаю.

— А пригласить его ко мне учителем истории?

— Для этого нужно посоветоваться с твоим отцом.

— Ты ему скажи, что это поднимет престиж династии. Не один я понимаю, кто такой Костомаров.

— Хорошо, — улыбнулась мама́. — А что ты думаешь о Зиновьеве?

— В нём нет того интеллектуального блеска, который есть в Строганове, — сказал Саша. — Хотя со Строгановым мы тоже не единомышленники, он для меня слишком консервативен.

— Для тебя все слишком консервативны, кроме Герцена, — заметила мама́.

— Герцен — социалист, — возразил Саша, — Более того, сторонник общины! Так что тоже не вполне то, что мне нужно, хотя назначить его инспектором наших с Володей учебных классов — очень интересная идея.