Смутно помню огромный готический храм из кирпича. И внутри — просто белая штукатурка, никаких росписей. И звуки органа под высокими сводами.

Может быть, росписи не сохранились, а сейчас есть, и ты их увидишь.

Молодец, что читаешь вслух Буслаева. Чтобы освоить предмет, нет ничего лучше, чем начать его преподавать. Только слушатели у тебя неподходящие: Рихтер со Строгановым и так всё знают, а Алёшке с Николой ещё не интересно.

Я бы послушал вместо них, тем более, что манкировал его лекциями. Может быть, зря.

Из тебя бы вышел отличный профессор. Только ты не отлынивай от той тяжёлой, скучной, неблагодарной и опасной работы, к которой предназначен судьбой. И за которую тебе авансом ставят триумфальные арки и дают почётный караул'.

Вечером того же дня к Саша зашла мама́. Он пододвинул ей кресло, и оно тут же потонуло под кремовыми складками кринолина.

Небо окрасилось жёлтым и вспыхнула золотом кромка облаков. Но окна выходили на север, так что в гостиной царили сумерки, и Митька зажег свечи.

— Спасибо за комнаты, — сказал Саша. — Не сомневаюсь, что папа́ только дал добро, а интерьерами занималась ты.

— Штакеншнейдер, — уточнила мама́.

— Да, есть что-то от неоготики.

— Завесишь стены твоими странными картинками?

— Иллюстрации Крамского к моей книге «Мир через 150 лет» ты имеешь в виду?

А ведь хорошая идея, если публикацию всё равно зарубили. Картинки ещё остались.

И можно его попросить проиллюстрировать «Милисенту».

— И их тоже, — согласилась мама́. — Но больше твоих импрессионистов.

— Это был фальстарт, — признал Саша. — Их надо начать покупать лет через 5–10. Я не всегда хорошо ориентируюсь в хронологии будущего.

Мама́ усмехнулась.

— Ещё не веришь? — удивился Саша. — После пленения Шамиля, передачи Ниццы французам, подвигов Гарибальди и золота Вачи?

— Верю. Но всё равно странно слышать.

— Сюда импрессионисты по стилю не подойдут, — заметил Саша. — В Англии сейчас на подъёме ещё одно антиакадемическое направление: прерафаэлиты. Но они подороже. Ранних импрессионистов бабинька брала для меня за две с половиной копейки. А они скоро станут золотой жилой круче Вачи. Цены вырастут в сотни тысяч раз.

— Прерафаэлиты тоже?

— Не в такой степени. Но тоже. И здесь у меня не денежный интерес, они мне просто нравятся.

— Видел во сне?

— Конечно. Основные картины. И часть из них, думаю, уже написана.

— А почему они «прерафаэлиты»?

— Отрицают всё искусство позже Рафаэля и призывают вернуться к истокам, то есть благому средневековью. К неоготике очень по стилю подойдут. Так и хочется написать Герцену и попросить его поработать для меня Вольтером.

— Он и так работает Вольтером, — усмехнулась мама́.

— Я имею в виду закупку картин.

— Тогда скорее Потёмкиным.

— Ну, да! Накупил леонардесков. Вольтер советовал Екатерине Алексеевне, что покупать из западного искусства. Мне советчик не нужен, а вот торговый агент — да. Честно говоря, давно бы уже написал, если бы не запрет папа́.

— Бруннову можно написать, — заметила мама́.

— А! Давай! Вы знакомы?

— Со времён моей свадьбы. Он тогда был посланником в Гессен-Дармштадте.

— Честно говоря, слабо верю в его способность разбираться в авангардном искусстве, — заметил Саша. — Он человек прошлой эпохи.

— «Авангардное искусство»?

— Ну, да, передовое.

— Я поняла. Просто не слышала от тебя раньше этого слова. Какая разница Бруннов или Герцен? Тебе же не нужен советчик.

— И то верно. Да и прогрессист в политике может быть сущим ретроградом в искусстве. И наоборот. Рембрант, которого советовал покупать Вольтер, уже тогда был старьём: 17 век. Не говоря о Леонардо.

Саша достал из ящика письменного стола листок бумаги и написал: «Россетти, Милле, Хант, Уотерхаус». Сверху дописал: прерафаэлиты. И отдал мама́.

— Это не все, — заметил Саша. — Всех я не помню. И возможно кто-то ещё не родился. Но точно кто-то уже известен. Может быть, и тебе понравится. У них есть картины на религиозные сюжеты, и иллюстрации к Шекспиру, Данте, Томасу Мэлори.

— Может быть, — задумчиво говорила мама́.

— В Соборе святого Павла в Лондоне я видел… во сне картину «Светоч мира». На ней Христос в терновом венце стучится в закрытую дверь. А в руке у него фонарь. Не помню автора, но точно кто-то из прерафаэлитов. Может быть, уже написана. Может быть, уже там. Бруннов сможет зайти посмотреть?

— Я ему напишу.

— Я понимаю, что англиканская церковь мне её не продаст. Но можно попросить художника сделать авторскую копию. Я не гордый.

И мама́ собственноручно написала под списком художников название картины.

— Только пусть мне фотографии пришлёт, — сказал Саша. — Прежде, чем что-то покупать или заказывать. А то накупит однофамильцев.

— Хорошо, — кивнула мама́. — Я пришла с тобой посоветоваться.

— Да? — удивился Саша. — Чем могу помочь?

— Я на днях получила письмо от Зиновьева. Вот оно.

И она протянула Саше конверт.

— Я могу прочитать? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты прочитал.

— Николай Васильевич общается с тобой по переписке? — спросил Саша, раскрывая конверт и разворачивая густо исписанный лист бумаги. — А ножками дойти никак?

— Он объясняет, почему, — сказала мама́.

«Государыня, — писал Зиновьев, — я намеревался испросить у Вашего Императорского Величества аудиенцию перед Вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с Вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца».

— Понятно, — прокомментировал Саша. — Я тоже иногда пишу папа́ письма в надежде не поругаться. Так что не мне его судить.

«На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания Ваших детей», — продолжал Зиновьев.

И углублялся в историю:

«Вашему Величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов Великих Князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало Вашей воле. Основываясь на этом, я предложил Вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым как избранным мною никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство…»

— Борьба за власть в стакане воды, — прокомментировал Саша. — Честно говоря, это письмо его не красит. Как ты это терпишь? Я бы давно выгнал всех скопом при первой попытке подсидеть друг друга.

— Ты мужчина, — сказала мама́. — Я не могу так.

— Да, ладно! Думаю, Екатерина Великая поступила бы точно также. Она, конечно, меняла фаворитов, но до меня не доходили слухи, что они были к этому причастны.

— Я не Екатерина Вторая, — вздохнула мама́. — О великой императрице как-то хорошо сказала Тютчева: «Екатерина Вторая была не столько женщиной на троне, сколько гениальным мужчиной».

«Вы отвергли всех этих лиц, — упрекал Зиновьев, — Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной Академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при Ваших детях».

— Соболевского? — удивился Саша. — Моего учителя физики?

— Нет, — сказала мама́. — Зиновьев имеет в виду другого Соболевского. Он преподавал вам русскую словесность до Грота. Совсем его не помнишь?

— Совсем. Что за человек?

— Сергей Александрович Соболевский, — объяснила императрица, — библиофил, собиратель книг, друг Пушкина.

— Звучит неплохо. Чем он не подошёл?

— Эпикуреец, автор эпиграмм и шутливых стихов (не всегда приличных), незаконнорожденный.

— Думаю, мне бы было с ним интересно, — заметил Саша. — Давай я напишу ему, чтобы он впредь тщательнее выбирал себе родителей?

— Саша! — одёрнула мама́.

— Извини. Просто меня бесят такие вещи. Зато поднимают в моих глазах Зиновьева. Смог, несмотря ни на что, порекомендовать человека далеко не чопорного.