Папа́ разрешил мне встретиться с Яковым Бекманом. Я и сам этого хочу. Но, поскольку на этот раз я собираюсь не инспектировать условия заключения, а говорить о его деле (материалы я читал), я бы не хотел явиться к нему незваным гостем.

Не могли бы вы узнать у Якова Николаевича, готов ли он со мной встретиться?

Ваш Великий князь Александр Александрович'.

Ответ пришёл уже вечером. Бекман на встречу согласился.

Ещё в середине недели, когда Саша заканчивал изучение дела харьковских студентов, ему пришла записка от Костомарова, что его золотые часы проданы ювелиру за 350 рублей, денег хватило за глаза, книги по списку закуплены и отправлены в Петропавловку.

В пятницу вечером 18 марта Сашу позвал к себе Никса. У него был Строганов.

— Сергей Григорьевич хочет с тобой поговорить, — сказал брат.

Граф вынул из кармана те самые часы и положил на стол перед собой.

— За сколько выкупили? — поинтересовался Саша.

— Неважно, — улыбнулся Строганов, — я денег не возьму.

— Сергей Григорьевич! — улыбнулся Саша. — Я, конечно, благодарен, но тогда получится, что это вы пожертвовали на книги для узников крепости 350 рублей (или больше?), а я не дал ничего. Не ставьте меня в неудобное положение.

— Не стоит беспокойства, — сказал граф.

— Пополам, — предложил Саша. — двести с меня, остальное — с вас. И на том помиримся. Деньги у меня есть.

— Ну, хорошо, — вздохнул Строганов.

— Минуту!

Саша не доверил такую астрономическую сумму лакею и сам поднялся к себе и, вернувшись, расплатился с графом.

Тот только вздохнул.

— Сергей Григорьевич, а вы не знаете, кто такой Катакази? — спросил Саша. — Он был некоторое время попечителем Харьковского учебного округа. Что за человек?

— Гавриила Антоновича? Конечно. Он служил в Греции под началом моего отца. Катакази бы убеждённым сторонником Греческой независимости. Сейчас, наверное, уже можно сказать, тридцать лет прошло… Гавриил Антонович был посвящён в тайное революционное общество Филики Этерия, которое боролось за независимость Эллады от турок, и стал одним из его двенадцати «Апостолов», ответственным за Россию.

— Чрезвычайно интересно! — отреагировал Саша.

— Это ещё не всё, — с улыбкой продолжил Строганов. — После обретения Грецией независимости, Гавриил Антонович был назначен нашим посланником при греческом короле Оттоне баварского происхождения. Там он финансировал афинскую газету «Спаситель», которая требовала от Оттона Конституции.

— Ух ты! — воскликнул Саша.

— Говорили, что он «более эллин, нежели остальные эллины». В конце тридцатых он участвовал в заговоре «друзей Православия», которые предъявили ультиматум королю: принять православие или отречься от престола.

— И как дед на это смотрел? — поинтересовался Саша.

— Император Николай Павлович всецело поддерживал своего энергичного посла. Он хотел смены баварской династии на православную и был уверен, что Оттон скорее отречётся, чем согласится ограничить свою власть. Но в 1843-м вспыхнуло восстание, повстанцы окружили дворец, и Оттон отступил и предоставил Конституцию. Это было совсем не то, чего желал наш государь…

— Ага! Конституционное правление как побочный продукт деятельности России, — усмехнулся Саша. — Бедный Катакази! Отставка? Сибирь?

— «Я отзову этого предателя», — сказал Николай Первый французскому послу в Петербурге, — «Он заслуживает расстрела. Как мой посол мог советовать Оттону подписать своё бесчестье!»

— Но почему-то не расстрелял, — заметил Саша.

— Да, ограничился отставкой.

— А как Катакази попал в попечители учебного округа?

— После отставки он два года прожил с семьёй в Одессе, затем смог вернуться в Петербург на службу в Министерство иностранных дел, потом стал сенатором. Благодаря своим знанием и опыту был постоянным советником министерства по Турции и Балканам. А попечителем его назначили лет пять назад, и он прослужил в этой должности не более года.

— За что его ненавидели студенты? — спросил Саша.

— Ненавидели? — граф недоуменно пожал плечами. — Гавриил Антонович исключительно приятный человек, и всегда пользовался симпатиями благодаря светлому уму и прекрасным душевным качествам.

— Мне попал в руки довольно злой памфлет на него, — сказал Саша. — В чём его только не обвиняют: и во взяточничестве, и в богохульстве, и в недостатке ума.

— Пасквили — это не то, чему следует верить, Александр Александрович, — заметил граф.

— Я понимаю. Но не на пустом же месте! Должна же быть причина.

— Бывает, что и на пустом.

В субботу, по дороге в крепость, Саша заехал на Невский проспект и подписался на «Современник». В конторе журнала никаких знаменитостей не обреталось. Самый обычный клерк выдали ему все номера с начала года.

Подписка стоила 16 рублей 50 копеек с доставкой, причём даже без парижских мод, до которых самый прогрессивный журнал империи не опускался.

По дороге Саша раскрыл мартовский выпуск, свеженапечатанный и пахнущий типографской краской. Там был анонимный разбор нашумевшей повести Тургенева «Накануне». Название статьи казалось знакомым: «Когда же придёт настоящий день?»

В школе Саша считал литературную критику скучнейшей вещью годной только на то, чтобы служить источником цитат для сочинений. Ну, чтобы не сделать шаг вправо или влево и всё написать так, как требовала идеология.

Но здесь литературная критика работала публицистикой и читать её было надо, чтобы понимать от чего прутся хроноаборигены.

Подробное изучение статьи Саша отложил до возвращения, чтобы не забивать голову инфой, не связанным с делом. Бекмана он воспринимал как своего подзащитного почти на подсознательном уровне.

Камера мало отличалась от камеры Муравского. Серые стены, забранное решёткой и закрашенное белилами окно. Зелёный куб для естественных надобностей, огромный чемодан с тремя застёжками и общая депрессивная атмосфера.

Такой же маленький столик со свечой в медном подсвечнике, чернильница с гусиным пером, пепельница, полная окурков, и густой табачный дух в воздухе.

Саша поморщился и вздохнул.

Заключённый начал было подниматься на ноги, но Саша остановил его уже привычным «движением ладони от запястья».

— Всё в порядке, Яков Николаевич, — сказал он. — Присаживайтесь. В ногах правды нет.

Бекман усмехнулся и послушался.

— Спасибо вам за одеяла, книги и всё остальное, — сказал он.

Саша кивнул и обвёл глазами камеру. На такой же, как и у Муравского, деревянной кровати неприятного болотного цвета — новенькое шерстяное одеяло и несколько книг из закупленных для арестантов на университетский сбор.

— Это не только моя заслуга, — заметил Саша. — Студенты собрали деньги, профессор Костомаров их сохранил, а Строганов Сергей Григорьевич выкупил мои часы, которые я опустил в шляпу за неимением наличных.

Саша перевёл взгляд на Мандерштерна, который проводил его до камеры.

— Добрейшему Карлу Егоровичу надо спасибо сказать за составление списка, — добавил Саша.

И требовательно посмотрел на генерала.

Мандерштрем поклонился и вышел за дверь. По бокам от неё осталось двое солдат.

И Саша перешёл на французский.

— Папа́ разрешил мне говорить с вами на этом языке, но не позволил остаться наедине. Он почему-то считает, что вы представляете какую-то опасность.

— Хорошо, — ответил Бекман по-французски.

— Думаю, мне не всегда будет хватать французских слов, — заметил Саша, — и я буду переходить на нижегородский, но надеюсь, что сия классическая смесь вас не шокирует.

Узник улыбнулся.

Глаза он имел живые и умные. И бледное, широкое лицо.

Под подбородком росла небольшая бородка.

Заключенный был щупл и невысок ростом, так что Саша подумал, что справится с ним и без помощи солдат. Ослабленный крепостью арестант, хотя и взрослый, против спортивного, крупного для своих лет юноши, тренированного гимнастикой, фехтованием и верховой ездой пополам с велоспортом!