Можете написать подробнее о телевидении? Экран телевизора — это вроде картины, которая висит на стене, но изображение движется?

И что такое ноутбук. Что такое «искусственный интеллект» интуитивно понятно. А вот, что такое нейросеть — совсем нет.

Можете пояснить?

И лучше не сносками, а в тексте. Возможно стоит это сделать как предысторию описываемых событий. Например, герой вспоминает, как он читал об истории нейросетей.

Надеюсь мои советы не слишком вас обременили?

Ваш Н. А. Некрасов'.

Так что часов до шести вечера Саша переделывал «Повесть». В результате текст разбух процентов на тридцать. Ибо чтобы объяснить, что такое нейросеть, пришлось сначала растолковать, что такое компьютер.

А когда он объяснял, как на мобильном телефоне посмотреть карту, как-то сами собой приплелись навигаторы и потянули за собой спутники. Так что пришлось ещё объяснять, что такое спутник связи и излагать как начали их запускать. И потом запустили собаку, а после — человека.

В результате «Повесть о Милисенте» пересказывала из запрещённого «Мира через 150 лет» довольно весомый кусок. Только что без атомной бомбы.

Саша перепечатал текст на машинке. Потом написал сопроводительное письмо Некрасову.

'Любезнейший Николай Алексеевич!

Как начинающий сочинитель, я могу только благодарить вас за советы. В новой версии моей «Повести» я старался им следовать максимально.

Сатиры могу добавить. Честно говоря, руки чешутся.

Или не стоит лишний раз тыкать госпожу цензуру острой палкой?'

Дописал, отправил.

И чуть не опоздал на Штрауса.

Так что не успел ни обрести программку, ни взглянуть на афишу.

Был тёплый летний вечер. Шумел в нетерпении Павловский музыкальный вокзал.

Пахло розами и хвоей из парка, паровозной гарью с дороги и табаком из ресторана.

Солнце клонилось к закату, но светило сквозь вершины деревьев, зажигая «имперку» на шпиле и бросая длинные лучи на траву, клумбы и фонтан.

Саша шёл к эстраде между рядов деревянных лавок, занятых публикой. В шаге позади: Гогель и Лаврентьев.

Посетители напоминали зефир, посыпанный маком: белые кринолины дам и чёрные фраки кавалеров.

Дам было радикально больше.

Зрители с шумом вставали ему навстречу. Он приветствовал лёгким кивком головы.

Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансах.

По службе встают или от счастья? Потому, что он — представитель императорской фамилии или потому что сам чего-то стоит?

Аплодисментов не было, значит, просто следование протоколу.

«А ты уж избалован аплодисментами, Александр Александрович?» — спросил он себя.

Чем ближе к сцене, тем тише вела себя публика: стихали разговоры и замолкали смешки. А запах косметики и духов становился тоньше.

Он опустился на место в первом ряду. Справа и слева расположились генерал и унтер.

На сцене заметил фортепьяно. Интересно оно всегда тут стоит или специально поставлено по какому-то случаю?

Наконец, на сцену вышел маэстро со скрипкой в одной руке и смычком в другой.

И вот тогда грохнули аплодисменты.

Саша улыбнулся Иоганну и тоже от души похлопал. Тот поклонился, обвёл глазами зал, приставил скрипку к подбородку, поднял смычок и взмахнул им вместо дирижёрской палочки.

И оркестр грянул: «Всегда быть рядом не могут люди».

Полсотни музыкантов, полный набор скрипок, альты, арфа, флейты с кларнетами, валторны. И фортепьяно.

Контрабасы и виолончели присутствовали. Может быть, их и не было, когда несколько лет назад в оркестре играл дядя Костя, но с тех пор, говорят, маэстро добавил и инструментов, и музыкантов.

Вообще, в симфоническом оркестре виолончели должны быть.

Штраус играл на скрипке и вёл за собой оркестр.

Было любопытно как маэстро обойдётся без электрогитары и синтезатора, но звучало здорово.

Вибрафон успешно заменял тамбурин с бубенчиками.

Саша думал, что Иоганн ограничится музыкой, но на первый план вышла женщина в диадеме, платье синего бархата с широкими рукавами и золотым поясом, завязанном на животе и спускающимся до пола.

Не Смирнитская, конечно. Но было смешно надеяться, что консервативные родители позволят дочери выступать на сцене.

Для принцессы Милисенты актриса была, пожалуй, полновата, зато пела хорошо поставленным сопрано. Даже более хрустальным, чем у Татьяны Анциферовой, которая исполняла эту партию в фильме «31 июня».

Из Мариинки что ли?

Хотя император с императрицей регулярно таскали детей в театр, Саша в актрисах не разбирался. Ну, оперная дива и оперная дива. Круто же!

Затихли последние аккорды «Ищу тебя». Публика встала и взорвалась овациями, на сцену полетели цветы от восхищённых дам. Маэстро улыбался и кланялся во все стороны, не выпуская ни скрипки, ни смычка.

Потом звучала танцевальная классика: вальсы, польки, кадрили, мазурки.

И это было шоу!

Маэстро одновременно играл на скрипке, дирижировал оркестром и приплясывал в такт не хуже эстрадных исполнителей будущего. Точнее лучше. Ибо с большим вкусом.

Солнце опустилось за горизонт, небо окрасилось оранжевым и карминным. Вспыхнули жёлтые фонари.

И к публике снова вышла обладательница сопрано.

Штраус поднял скрипку, и зазвучала знакомая музыка.

«В одних садах цветёт миндаль…» — запела оперная дива.

И вступил оркестр.

Давно Саша не слышал Щербакова в такой крутой аранжировке.

Интересно, что там на афише написано? Надо будет на обратном пути посмотреть.

Тем временем по периметру крыши и вокруг окон в такт музыке один за другим зажигали круглые белые светильники.

Так что к последним аккордам весь вокзал сиял огнями.

Полноценной светомузыки пока не получилось, но маэстро явно проникся идеей.

Пока публика аплодировала «Балагану», Саша шепнул Гогелю:

— Григорий Фёдорович! После такого я просто обязан зайти за кулисы и поблагодарить маэстро. Могу я презентовать ему что-то из подарочного фонда?

— Думаю, да, — кивнул гувернёр.

— Только не банальные золотые часы. Что-нибудь поприличнее. Ну, там мой миниатюрный портрет, усыпанный бриллиантами…

Гогель оставил Сашу на попечение телохранителя и ушёл на задние ряды.

Судя по тому, как быстро он вернулся, генерал дал поручение кому-то из слуг, оставшихся у кареты.

Что-то подсказывало Саше, что это не всё. Должно быть что-то нетривиальное в финале.

Солнце давно село, но небо на западе не гасло, храня оттенки лимонного и голубого.

Зазвучал вальс «Прощание с Петербургом». А после него — снова знакомая мелодия. Началось с фортепьяно. Потом повела скрипка Иоганна. И, наконец, подхватили остальные.

Оркестр играл «К Элизе».

После концерта Штраус подошёл к пианисту, вывел его к публике, и оба поклонились.

Внешность второго музыканта показалась Саше смутно знакомой. Где-то он уже видел эту коренастую фигуру, пышные чёрные волосы и широкое лицо с плотно сжатыми губами и тяжёлой челюстью. Рядом с изящным австрийцем виртуоз фортепьяно напоминал Азазелло рядом с Коровьевым.

Зрители аплодировали, не отпуская оркестр. Играли на бис. Потом ещё раз.

Потом кто-то из зала крикнул «Милисента», и Саша предположил, что текст уже ходит в списках. Потом попросили повторить «Балаган».

Артистов вызывали пока не стало совсем темно, и небо не приобрело цвет синего стекла.

Из боковой залы вокзала, ближе к буфету послышалось хлопанье пробок шампанского и звон бокалов.

Близилась полночь.

Саша некоторое время колебался, идти ли сначала посмотреть на афишу, или сначала к маэстро.

Но прибыл фельдъегерь с подарком. Саша открыл синюю сафьяновую коробочку с золотым вензелем на крышечке: две переплетённые буквы «А».

Внутри действительно был его портрет в обрамлении мелких бриллиантов, но написанный года два назад, очевидно, до болезни. Узнать было можно. Поднапрягшись.

Штраус занимал несколько комнат на втором этаже вокзала, прямо над сценой. Туда уже выстроилась очередь дам с корзинами цветов.