И с каждым километром, приближающим нас к Стамбулу, моя собственная броня дает трещины. В ушах назойливо звучит детское имя – Демир. Здесь, в этом воздушном пространстве между Россией и Турцией, я снова чувствую себя тем мальчиком. Тем, кого разрывают на части. Кого на каникулах называют Демиром, сыном Кая, и ждут от него одного, а в школе в Москве – Дамиром, сыном русской матери, и требуют совершенно другого. Вечный мост. Вечно чужой.

Самолёт касается полосы аэропорта Ататюрк. Знакомый толчок, рёв реверса. Мы приземлились. Не в аэропорту для частных рейсов, куда я обычно прилетаю один, а на главный терминал. У выхода для VIP нас уже ждут.

Два чёрных «шестисотых» Мерседеса. Возле одного – водитель и Альберт, прилетевший днём раньше для подготовки. Возле другого – пожилой, грузный мужчина в безупречном костюме. Хассан. Личный водитель и… смотрящий отца. Старая гвардия. Он встречает только по особому указанию Кая.

– Демир-бей, – произносит Хассан, почтительно склоняя голову, но его взгляд тяжёлым грузом скользит по Дениз, а затем задерживается на Кате. Оценивающе. Без интереса, просто как на новый багаж, который нужно учесть. – Хош гелдиниз. Добро пожаловать. Машина готова.

– Ваш отец просил доставить вас всех прямо в резиденцию, – говорит Хассан, открывая дверь первой машины. – Для семейного ужина.

Ловушка захлопывается раньше, чем я ожидал. Никакого буфера в виде отельного номера, где можно перевести дух. Прямо с корабля на бал. В самое пекло.

Я ловлю взгляд Кати. Она слышала. Понимает. Щелчки внутреннего замка в её сознании слышны почти физически. Её поза стала ещё прямее, лицо – ещё более непроницаемым. Она молча следует за Дениз во вторую машину. Альберт садится рядом с водителем, бросая на меня быстрый вопросительный взгляд. Я отвечаю едва заметным кивком: всё под контролем. Ложь, которую я повторяю самому себе.

Дорога вдоль Босфора в час пик – это сущий ад, но сегодня это пытка благословенна. Она даёт время. Которого всё равно не хватает.

Резиденция отца не бросается в глаза роскошью снаружи. Это старый, основательный особняк в районе Бешикташ, скрытый за высокими каменными стенами и вековыми кипарисами. Но когда ворота за тобой закрываются, ты попадаешь в другой мир. Мир безупречной тишины, выверенной до сантиметра геометрии сада, и абсолютной, давящей власти.

Выходя из машины, я вижу, как Катя окидывает взглядом фасад, внутренний двор, слуг, неподвижно стоящих у входа. Её лицо не выражает ничего. Она просто… запоминает. Её мозг работает, как компьютер, анализируя обстановку. Ни страха, ни восторга. Профессиональная оценка. Это восхищает и бесит одновременно. Почему она не боится?

В холле, отделанном тёмным дубом и стамбульским мрамором, пахнет кофе, воском для паркета и… его сигарами. Запах детства. Запах суда.

– Отец в библиотеке. Он попросил проводить вас в гостиную. Ужин через час, – говорит Хассан.

Мы проходим по длинному коридору. На стенах – старинные османские миниатюры и строгие современные полотна турецких художников. Всё говорит о деньгах, но не кричит об этом. Это тихий, уверенный в себе шик.

В гостиной, выходящей окнами прямо на пролив, нас уже ждут.

Отец стоит у камина, хотя на улице тепло. Он стоит монументально, как скала, выветренная временем и решениями. Кая Озкан. В тёмном, безупречно сидящем костюме. Его седая голова подстрижена коротко, лицо – сеть морщин, вырезанных не смехом, а концентрацией. И глаза. Тёмные, проницательные, как буравчики.

Рядом с ним – женщина. Молодая, элегантная, в кремовом платье простого, но безумно дорогого кроя. Её поза идеальна, улыбка на лице – сдержанная, предварительно одобренная. Сельма Ялчин. Моя «блестящая партия». Она красива. Бесспорно. Но её красота кажется… отлитой из фарфора. Холодной, совершенной и абсолютно безжизненной.

– Демир. Кызым (дочка), – отец произносит, делая шаг вперёд. Он обнимает Дениз, целует в обе щеки. Мне он просто протягивает руку. Крепкое, сухое рукопожатие. «Здравствуй, сын. Рад видеть исполнительного директора». Никаких лишних сантиментов. – Добро пожаловать домой.

Затем его взгляд падает на Катю. Он не спрашивает, кто это. Он уже знает. Всё знает.

– А это, я полагаю, талантливая стажёрка, о чьих идеях ты говорил? – спрашивает он меня, но смотрит на неё.

– Да, отец. Екатерина Сокольская. Она отвечает за русскоязычный сегмент в проекте Дениз, – представляю я, и мой голос звучит слишком официально в этой «семейной» гостиной.

Катя делает небольшой, но чёткий шаг вперёд. Не кланяется, не заискивает. Просто слегка склоняет голову.

– Честь познакомиться, господин Озкан. Благодарю за приглашение в ваш дом.

Её русский акцент режет слух в этой комнате, наполненной мягкими турецкими интонациями. Но она говорит уверенно. С достоинством. Отец кивает, изучая её. Его взгляд – не мужской, оценивающий женщину. Это взгляд стратега, оценивающего ресурс. Или угрозу.

– Надеюсь, перелёт был не утомительным, – говорит Сельма, вступая в разговор. Её голос тихий, мелодичный, английский с безупречным оксфордским произношением. – Стамбул в это время года прекрасен.

– Ещё не успела оценить, – отвечает Катя так же на безупречном английском, переводя на неё свой прямой взгляд. – Но вид из вашего дома, действительно, впечатляет.

Это не лесть. Это констатация факта. И в её тоне нет подобострастия, с которым обычно говорят с членами семьи Озкан в этих стенах. Отец замечает это. Я вижу, как в уголке его глаза появляется едва уловимая искорка – не гнева, а интереса. Как к необычной шахматной фигуре, появившейся на доске.

Ужин проходит в небольшой столовой. Интимно, если можно так назвать обед под взглядами портретов суровых предков на стенах. Разговор течёт вяло. Отец спрашивает Дениз о проекте. Она отвечает увлечённо, но сжато, чувствуя давление. Потом он обращается ко мне с вопросами о квартальных цифрах по России. Я выдаю сухие отчёты.

И тогда, в момент затишья, Катя, которая до этого лишь изредка вставляла реплики, обращается к Дениз:

– Ты упомянула об интересной статистике по запросам молодых пар из Москвы на совмещение пляжного отдыха с урбанистическим туризмом. Это как раз то, что мы хотели отразить в гибких пакетах.

Её фраза заставляет всех взглянуть на неё. Она говорит не с отцом, не со мной. Она говорит с Дениз, как с коллегой. На равных. И в её глазах, когда она произносит слова «интересная статистика», «урбанистический туризм», вспыхивает тот самый огонь. Живой, азартный, увлечённый. Она забывает, где находится, забывает про нас. Она говорит о работе, которая её зажигает.

Отец перестает есть. Он смотрит на неё. Не прерывая. Просто слушает.

И я ловлю себя на мысли. Я смотрю на Сельму. Она сидит идеально прямо, её маникюр безупречен, она мягко улыбается, кивает. Она – воплощение того, что от меня ждут. Холодное, выверенное, безопасное совершенство.

А потом я смотрю на Катю. На её оживлённое лицо, на её руки, которые чуть жестикулируют, когда она объясняет что-то Дениз. На ту неподдельную страсть, которую не может скрыть никакая броня. Она несовершенна. Она дерзка. Она – хаос, дикий запах маракуйи посреди стерильного запаха старых денег и сигар.

И это сравнение… оно даже не в пользу невесты. Оно не в её пользу категорически.

Сельма – это картина. Прекрасная, которую можно повесить в гостиной и забыть.

Катя – это… огонь. О который можно обжечься. Который можно потушить. Но который невозможно игнорировать. Который греет даже тогда, когда ты стоишь от него в двух шагах, боясь подойти ближе.

Отец откашлялся.

– Интересный подход, мисс Сокольская, – произносит он. Его голос, как всегда, невыразителен. – Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

Он сказал это не как одобрение. Как вызов. Как проверку на прочность.

Катя встречает его взгляд и кивает.

– Постараюсь, господин Озкан.

В её голосе – та же сталь, что и в моём отце. Только отлитая в другой, более молодой и опасной форме.