В памяти вспыхнула ужасающая картина: его тело, обмякшее, безжизненное, рухнувшее на землю, а я, маленький, бессильный, стоял рядом, ничего не понимал.

Эта растерянность, этот детский страх и отчаяние полностью захватили меня. Я думал, что не может быть так. Что он встанет, но он лежал, даже не шевелился.

Я же стоял как вкопанный, руки сжались в кулаки, — меня хотели унести, но я не дался. Хотели спасти наследника, но разве я мог оставить его, мог бросить.

— В тот момент, когда ведьмы попытались убить и меня, но что-то внутри оборвалось. Оборот резко произошёл, не контролировал себя, я зарычал, вспоминая ту первобытную ярость, захлестнувшую меня.

— Нужно было защищаться, я видел, как трудно даётся стае, видел, что ещё немного и никого в живых не останется. Это и подстегнуло меня. Из-за боли и злобы я обернулся, мой голос был низким, почти звериным рыком, — ничего не имело значения.

Только отомстить за своего отца, убить тех, кто так жестоко его убил.

Я чувствую, как мои мышцы напрягаются, словно я снова переживаю тот оборот, ту трансформацию, когда тело ломалось и перестраивалось, повинуясь первобытной ярости.

— Я не помню всего, продолжаю я.

— Но когда очнулся, увидел, что все лежат замертво. Картина была ясной, ужасающей: тела ведьм, разбросанные по земле, их искаженные лица. А люди отца смотрели на меня с ужасом.

Я закрыл глаза, вспоминая их лица – смесь шока, страха и какой-то странной, невысказанной гордости.

— А то и понятно: маленький мальчик, а совершил такое. Все бы испугались. Я горько усмехнулся. Грудь сжалась от боли, от осознания того, что в тот день я потерял не только отца, но и часть себя, того невинного мальчика, которым был до трагедии.

Я замолчал на мгновение, тяжесть воспоминаний давила на грудь.

— Но обернуться сам уже не мог, слишком мал был. И тяжело мне было, сознание сгущались, волк взял надо мной вверх. Он чувствовал потерю своего вожака, чувствовал потерю своего отца.

От этого было больнее всего. Я хотел спрятаться, чтобы не видеть, не слышать. Я не хотел это чувствовать, поэтому и закрылся в себе.

Мой голос снова стал тише, почти шепотом.

— Я упал на своего отца, не в силах больше стоять на лапах. Я чувствовал его неподвижность, и это было невыносимо. Я видел его глаза, видел, что он не дышит. Но отчаянно не хотел в это верить. Остался лежать с ним, пытаясь почувствовать вновь его тепло, пытаясь хоть как-то доказать, что это всё неправда. Но глубоко внутри я знал, что это всё, что его больше нет.

— Не помню, сколько там пробыл, пока голос матери не привёл меня в чувство. Как она нашла меня там, среди мертвых ведьм и безжизненного тела отца, я не знал, но её голос вытащил меня.

— Тогда обернулся обратно, она могла потерять меня, но я понимал, что этого она не переживёт. Слишком большая утрата. Она была истинной моей отца. Связь оборвалась, как и часть души умерла.

Не знаю, как она держалась всё время, пока растила нас с братом. Я закончил свой рассказ, и тяжесть повисла в воздухе.

Руки Мэди сильнее сомкнулись на мне, её объятия стали ещё крепче, почти отчаянными.

Её прикосновение было пронизано дрожью, я чувствую её собственное потрясение, её глубокое сострадание. Это было не просто объятие, это был безмолвный крик боли за меня.

Мы молчим, потому что воспоминания нахлынули с головой, захлестывая нас обоих.

Внезапно мышка встала напротив меня. Она стала гладить мои руки, затем обнимать меня, её объятия были такими нежными, но крепкими. В её глазах стояли слёзы и волнение.

— Мне очень жаль, что так получилось, Хьюго, очень жаль, шепчет она, и её голос был полон искреннего сострадания.

Я усмехнулся, но это была горькая усмешка, лишённая всякой радости, лишь отражение той иронии судьбы, что связала нас.

— Твои сородичи убили моего отца, я произнёс это медленно, каждое слово было выковано из боли, — мои — твоих родителей. Истина была жестока, пронзительна.

Я сжал её сильнее, притягивая к себе, чувствуя её дрожь, которая прошла сквозь меня. Она уткнулась мне в грудь, плача снова, её тело сотрясалось от всхлипов, и я крепче обнял её, пытаясь дать ей хоть какое-то утешение.

— Он должен был научить меня обороту, должен был показать всё, рассказать про обычаи, но его не было, продолжил я, и в моём голосе звучала глухая боль от утраченных возможностей, от отсутствия отца, который должен был быть моим наставником.

Я сжимаю её сильнее, как будто в этом объятии мог найти утешение и для себя, и для неё.

— Я понимаю тебя, её голос был приглушённым, потому что она всё ещё прижималась к моей груди, продолжала плакать.

— Ведь мои родители должны были обучить меня силе, контролировать свою магию. Я выросла без любви, я бы была бы одной из них, сказала она мне, и в её словах прозвучала невыносимая горечь.

Я обнял её еще сильнее, инстинктивно притягивая к себе, словно пытался физически оградить её от этой тьмы, от этих мыслей.

Моё тело напряглось, каждый мускул кричал о необходимости защитить её.

— Не стала бы, прошептал я ей в волосы, мой голос был хриплым от нахлынувших чувств, но преисполненным непоколебимой уверенности.

— Ты другая, мышонок, ты никогда бы не стала одной из них.

— Я вовремя нашёл тебя.

Я нежно поцеловал её в лоб, задерживая губы на мгновение дольше, чем требовалось, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою клятву оберегать её.

Мышка вздрогнула в моих объятиях, её руки легли мне на плечи.

Она подняла на меня взгляд, и её глаза – эти бездонные омуты, были полны такой пронзительной боли, что у меня внутри всё сжалось.

— Мне так больно, так обидно, Хьюго, шепчет она, и её слова были подобны острым осколкам, что вонзались мне прямо в сердце. Каждое из них отзывалось эхом в моей душе, причиняя новую, непривычную боль – боль за неё, за её раненое сердце.

— Я бы хотела, чтобы ты познакомился с ними, её голос стал едва слышным, и от её слов я замер, мгновенно сжав её ещё сильнее. Это желание, прозвучавшее так просто, обрушилось на меня всей тяжестью её утраты.

— Твой отец вызывает уважение, мышонок, мой голос стал мягче.

— Я изучал все его бумаги за этот год. Он действительно был хорошим человеком, хоть я и его не знал. Я произносил эти слова с полной искренностью.

— Другой дочери у него не могло не быть, я добавил с нежной, едва уловимой улыбкой, видя, как эти слова трогают её.

Мэди слабо улыбнулась, закрывая глаза.

— Я назвала Ника в честь него, услышал я её тихий голос. От этих слов у меня перехватило дыхание.

Я улыбнулся, не скрывая своего восторга, видя, с каким трепетом она на меня смотрит.

— Мне нравится, ответил я, чувствуя, как в груди разливается невероятное тепло.

— Следующего ребёнка называю я. Я произнёс это с уверенностью, но в моих словах было и предвкушение, и обещание будущего, которое мы будем строить вместе.

Она смутилась, на её щеках выступил лёгкий румянец, и она слабо, почти незаметно кивнула головой.

Хьюго

Никто из нас не решался первым разорвать эту хрупкую тишину, наполненную невысказанными словами и глубокими чувствами.

Я медленно подался вперёд, мои пальцы нежно скользнули по её щеке, ощущая бархатистую кожу. Мышонок зажмурилась, наслаждаясь этим прикосновением. Я осторожно очертил контуры её лица, её губ, прежде чем мягко, но настойчиво прикоснуться к ним своими.

Поцелуй был долгим, нежным, наполненным той тоской и желанием, которые мы так долго сдерживали. Он был желанным. Я обхватил её, мягко повалив на шкуру, откидывая одеяло, которое казалось теперь лишним.