Больно, как же больно было за неё. За мою мышку, которая всё это держала в себе, которая жила с этим кошмаром с самого детства.

Что она пережила. Как она вообще смогла после всего этого сохранить в себе эту внутреннюю чистоту, эту почти детскую доброту, которая так явно сквозила в каждом её жесте, в каждом взгляде? Как она вообще разговаривала со мной,зная, кто я?

Я молчу, лишь крепко сжав челюсти, стараясь не выдать бурю, бушевавшую внутри. Я даю ей время прийти в себя, выплакаться, освободиться хотя бы от части той невыносимой тяжести, которую она носила в себе все эти годы.

Её хрупкие плечи сотрясались от рыданий, а меня штормит. Меня буквально разрывает на части от противоречивых эмоций. Я, чёрт возьми, не ожидал услышать ничего подобного.

Стоило мне только представить её – маленькую, беззащитную девочку, одну в тёмном, заснеженном лесу, окружённую рычащими, кровожадными волками.

Я непроизвольно рыкнул, низкий, гортанный звук вырвался из моей груди.

Как тут, мать его, держаться, когда внутренний волк рвётся наружу, требуя крови, требуя отмщения за неё.

Она тоже жертва. Такая же жертва, как и я. Моего отца убила ведьма, разрушив мою семью, мою жизнь. Её родителей растерзали волки, оставив её сиротой, с вечным шрамом на сердце.

— Как ты выбралась оттуда? Мой голос был низким, почти рычащим, каждое слово, казалось, высечено из камня. Я поднял её лицо за подбородок. Взгляд требовательно впился в её глаза, пытаясь прочесть там все невысказанные ужасы.

Она судорожно сглотнула. Её глаза наполнились влагой, но она отчаянно старалась удержать слёзы.

— Мой фамильяр мне помог, прошептала она, и в её голосе звучит такая щемящая тоска.

— Тири появилась именно тогда. Я смутно всё помню, всё как в тумане было.Её взгляд блуждает, словно она пыталась ухватиться за ускользающие обрывки памяти.

— Меня нашли воины Верховной, забрали к себе, продолжила она, и в её тоне теперь звучала глубокая, въевшаяся усталость.

— Заточив в замке до того момента, пока не пришёл ты, она грустно, почти безнадежно улыбнулась, и эта улыбка была полна горечи и боли.

Я оскалился, в этот момент я в полной мере осознал, что её боль была гораздо сильнее моей. Моя собственная рана, хоть и глубокая, казалась ничтожной по сравнению с её бездонной пропастью.

У меня была мать, был брат, были те, кто любил и кого я любил.

У неё не было никого. Ни одного родного лица, ни одной души, которая могла бы разделить её бремя. Она была одна, совершенно одна в этом огромном, холодном замке, словно птица с подрезанными крыльями в золотой клетке.

— Твой голос, начал я, слова застряли в горле, потому что сама мысль об этом была невыносима.

Она кивнула, словно ожидала этого вопроса, и тяжело, сдавленно вздохнула.

— После этого я замолчала, её голос был едва слышен, прерываемый новым наплывом воспоминаний.

— Пытались как-то привести меня в чувство, но ничего не вышло. Она покачала головой, и в этом движении было столько безысходности.

— Я замкнулась в себе, запечатала себя внутри, не подпускала никого, закончила она вытерла глаза.

Мышонок вцепилась в меня так крепко, так отчаянно.

— Ты единственный, кого я не боюсь, Хьюго, услышал я её слабый голос, эхом отдающийся в моей груди. Я скрипел зубами, пытаясь сдержать рвущуюся наружу ярость. Хотелось крушить всё, ломать, уничтожать.

Ведь как же ей было больно, как же ей нужны были родители в таком возрасте, когда мир должен быть полон света и беззаботности, а не страха и одиночества.

Я взял её лицо в ладони, чувствуя, как каждая клетка моего существа разрывается от нежности и боли. Моя нежная, моя ранимая девочка.

— Ты не виновата, слышишь? — сказал я, вкладывая в слова всю свою силу, чтобы она поняла, чтобы она поверила.

— Ты была лишь ребёнком, маленькой девочкой. Ты не могла ничего сделать, мышонок.

Я вижу, как она слабо кивает, её глаза, всё ещё полные слёз, смотрят на меня с какой-то новой, трепетной надеждой. У неё никого нет, кроме меня. Я должен дать ей всё, всё, что захочет, что пожелает. Должен стать для нее всём.

— Никогда не смей винить себя, прозвучал мой голос, твёрдый и настойчивый.

— Не позволю, слышишь? Ещё раз услышу. Я смотрю ей прямо в глаза.

— Ты не виновата ни в чём.

Я осторожно смахнул её слёзы, чувствуя, как каждая слезинка обжигает мою кожу. Прижался губами к её щеке, вдыхая тонкий аромат её кожи, и стал тихонько покачивать её в своих руках, словно укачивая младенца. Время шло, и постепенно её рыдания стихли, оставив лишь тихие всхлипы.

— Спасибо, прошептала она, прижимаясь ко мне ещё ближе.

— Мне стало легче. Я никому не рассказывала, а тебе лишь смогла открыться.

Я усмехнулся, почувствовав, как что-то внутри меня оттаяло.

Признание её доверия было для меня наградой. Но вместе с этим пришло и острое, почти болезненное желание. Желание спрятать её ото всех, наслаждаться её нежностью, её хрупкостью, ею полностью.

Но я понимаю, что наша уединённая минута закончилась. Нам нужно было возвращаться к сыну, который ждет нас.

Мэди несколько секунд просто смотрит на меня, так пристально, с волнением. Её глаза, полные тревоги, изучают каждую черточку моего лица.

— Хьюго, она замялась, сглотнул, слышать моё из её уст.Я ещё сильнее сжал её в своих руках, притягивая к себе, словно пытаясь защитить ее.

— Что, что стало с твоим отцом, спросила теперь уже она. в её голосе звучит не просто любопытство, а глубокая, неподдельная потребность знать, разделить со мной эту тяжесть.

Вопрос, который она задала, был словно удар под дых. Я зажмурился, пытаясь оттолкнуть непрошенные образы, которые тут же всплыли в памяти

Один-единственный вопрос, и я уже сбит с толку.

Я хотел встать, отодвинуться, уйти от этого болезненного момента, но её рука схватила меня за запястье, не давая двинуться с места.

— Расскажи мне, её голос был настойчив, полон мольбы.

— Я хочу это знать, мне это важно. Она сглотнула. Я снова зажмурился, пытаясь собрать мысли, побороть волну воспоминаний, которая грозила накрыть меня с головой.

Приподнялся, подходя к окну. Послышался шелест, мышка подошла ко мне из-за спины.

— Хочешь знать, мышонок? — Я спросил шёпотом, мой голос был хриплым, едва различимым.

— Мне было пять, начал я, и голос звучал странно, чуждо, словно принадлежал не мне, а тому маленькому мальчику из далёкого прошлого.

— Маленький мальчик, оборота ещё не должно было быть. Мы с отцом и другими волками пошли в лес, учить меня охотиться. Я усмехнулся, горько, безрадостно.

— Этот день запомнился мне на всю мою жизнь. В памяти всплыли яркие, почти осязаемые картины: солнечный свет, смех отца, его крепкая рука в моей маленькой.

— Мы разминулись, он шёл впереди меня, уверенный и сильный. Обернулся, чтобы подарить мне свою улыбку. Я ответил ему тем же, прежде чем, на нашем пути не появились ведьмы.

Мой голос резко сорвался, превращаясь в глубокий, утробный рык, сотрясающий грудь, полный ярости и бессилия перед тем, что произошло.

Каждая клеточка моего тела напряглась, мышцы задеревенели от невыносимого воспоминания.

В тот же миг я почувствовал её руки на своей спине, мягкие, теплые.

Она стала нежно гладить меня, её прикосновения были утешением.

Я продолжил, и каждое слово было вырвано из меня с трудом, словно заноза из живого мяса.

— Папа ничего не успел предпринять, даже обернуться.

— Удар попал прямо на него, он упал замертво.