Как он там поживает? Думает ли обо мне? Вспоминал ли за это время? Вопросы без ответов жгли душу. Я никогда не забывала про Хьюго. Всегда помнила. Любила. И поняла, что это именно та, настоящая, самая-самая любовь, но такая нереальная, такая недостижимая.

Я взглянула на Ника. Его маленькие глазки смотрели на меня. Казалось, он чувствует мою боль, мое отчаяние. Не в силах сдержаться, я поцеловала его, чувствуя, как слезы капают на его крошечную щечку.

— Эх, девочка моя, — голос Глинды дрогнул, она, как и я, ощущала всю горечь нашей разлуки.

— Что же судьба с вами так? Почему порознь? Сын общий,ты здесь, он там.

Ее слова, наполненные болью и сочувствием, стали последней каплей. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с нежностью к моему малышу.

— Нужно прекратить об этом думать, слабо прошептала я, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт. Он отказался от меня, хотя я уже любила. Он видел, должен был видеть.

Его холодность в последний день, его отстранённость. Даже то, что он не вышел проводить меня. Мне было больно, до последнего я надеялась, что он выйдет, что я смогу последний раз посмотреть в его глаза. Но нет.

Хьюго не вышел, отпуская меня, даже не боролся.

— Твой истинный сильный волк, я слышала о нём, вести ходят всякие. Вся деревня гудит об этом, зажмурилась, руки дрожали, как и я сама.

— Не нужно говорить о нём, пожалуйста не надо. Мы в прошлом, он всё решил для себя. Ему так лучше, мне так. У меня есть сын, больше мне ничего не нужно, точнее никто не нужен, прошептала я, укутывая Ника потеплее. Он захныкал.

— Тише сынок, прошептала я, успокаивая его.

— Но я то вижу другое, продолжала она. Ты день и ночь словно тень, на тебе лица нет, вся в думках. Твой сын единственная отдушина, но о себе забывать не стоит. Ты ещё молода, может встретишь кого-нибудь, я скривилась.

Даже представить это было сложно.

— Мне никто не нужен, один раз обожглась, больше не хочу. Встав, прошла в свою комнату, понимая, что может быть поступаю глупо, но разве я могу полюбить кого-то ещё, кроме.

Закрыла глаза, ощущая волнение. Не думать о нём, хотела же не думать, но образ Хьюго не выходит. Всё чаще и чаще появляется в моих мыслях, заставляя думать о себе.

Хьюго

Я разминаю спину, каждый позвонок хрустит с болезненным, но привычным щелчком, готовясь к атаке.

Взгляд, острый как кинжал, пригвождает одного из моих воинов. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как внутри клокочет тёмная энергия.

Тренировку никто не отменял, даже если я был не в настроении.

А я всегда не в настроении. Это стало моей второй натурой, вечным мрачным спутником, который лишь усилился после, после всего.

— Ну что, готов? — крикнул я, и мой голос прогрохотал по тренировочному двору, заставляя парня дрогнуть.

Малец. Он ещё не знает, что значит сражаться по-настоящему, с той яростью, что кипит во мне.

С первым же вдохом я перевоплотился в своего волка.

Шерсть прорезалась сквозь кожу, кости ломались и срастались заново, а мир вокруг мгновенно обострился.

Каждый запах, каждый шорох, каждая капля страха, исходящая от этого юнца, била по рецепторам.

Чувства обострились до предела ещё вчера, после того, как она снова появилась в моей жизни, и теперь эта дикая, неконтролируемая энергия рвалась наружу.

Я приготовился, когда воин бросился в бой.

Отступил с грациозностью хищника, давая ему ложную надежду, возможность хоть как-то задеть меня.

Мои волчьи глаза, полные дикой мудрости, наблюдали. Я изучал каждое его движение, каждый удар, каждую ошибку.

Его техника была неуклюжа, предсказуема. Но он имел хороши навыки, если будет тренироваться ещё больше то станет хорошим бойцом.

И вот настал уже мой черёд.

Парень совсем выдохся, его удары стали медленными и отчаянными, он не смог достать до меня.

Одним молниеносным движением я опрокинул его на землю, а затем, не издавая ни звука, лишь силой своей воли, мысленно приказал ему подчиниться.

Тот заскулил, жалкий, почти детский звук, стоило мне это сделать. Его тело мелко дрожало под моим невидимым давлением.

Я вернулся обратно в облик человека, ощущая, как горячая волна дикой силы отступает, оставляя лишь послевкусие горечи.

Сплюнул в сторону, часто дыша. Для меня это разминка, когда для них целый бой.

— Прошёл. Следующий! — крикнул я, не дожидаясь, пока этот встанет.

Несколько часов провёл на тренировке, истощая себя до предела, пока не почувствовал, что гнев немного отступил, уступая место лишь вымотанной усталости.

И всё равно, единственный образ, её желанный образ, не уходил из головы.

Она не уходила. Я сжал кулаки до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони.

Не хотел думать о ней, не смел. Не хотел вспоминать о том, что могло быть, о том будущем, которое я сам разрушил.

Целый год. Ровно год прошёл с того дня, когда она уехала, когда мы расстались, когда я, как идиот, отпустил её.

Отпустил, зная, что это будет стоить мне всего.

Я взъерошил свои волосы, чувствуя, как внутренняя агоняя бурлит внутри меня, съедает изнутри.

Выхватил ножи, сжимая рукояти так сильно, что они, казалось, должны были сломаться.

Помню, как дурак, пришел к её комнате а последни день, не решаясь зайти.

Знал, что она не спит, знал, что её терзают те же мысли.

Вместо того, чтобы уйти, просидел под её дверью целую ночь в тот день. Зачем?

Просто мне было это необходимо.

Как не зашёл тогда? Не знаю, как смог остановиться. Что-то внутри кричало, рвалось к ней, но я заглушил этот порыв, заковал его в цепи своей упрямой гордости.

Не мог я выдержать того, что творилось внутри, того обжигающего пламени, которое готово было испепелить меня изнутри.

Я прав, я всегда прав, я не должен иметь слабостей, не должен был пасть перед ней. Но все-таки это случилось.

Думал, что станет легче, если я не выйду проводить её. Что если не увижу, то боль будет не такой острой, что сердце не разорвётся на части.

Но сделал только хуже. Для себя в первую очередь. Ведь сам следил за каждым её движением из своего проклятого укрытия.

Видел, как она садилась в повозку, как её плечи дрожали, как она резко обернулась, словно почувствовала мой взгляд, моё присутствие.

Видел, как ей было больно, как блестели слёзы на её глазах. И видеть это было не выносимо.

Но так было лучше, говорил я себе. Лучше для всех. Ложь.

Доложили, что все мои подарки принимать не стала, все осталось лежать ровно так, как и принесли. Все украшения были осталены, все платья. Служанки сказали, что она взяла все самое простое, это злило. Ведь я четко ей дал понять, что это в моей власти, но она поступила по своему. Отправляю ли я деньги, каждый месяц, много, не экономлю на ней нет. Пусть живет в достатке.

Лучше не стало.

Она уехала, и без неё я стал лютовать. Моя ярость, которую я прежде как-то сдерживал, вырвалась наружу.

Никто не смел связываться со мной, никто не смел что-то мне говорить в ответ. Они видели моё состояние – глаза, полные дикого огня, сжатые челюсти, готовность разорвать любого, кто посмеет приблизиться.

И молчали, всё, до единого. Приказал не напоминать о ней.

Я думал, что смогу справиться, пережить это, забыть. Но не смог. Не смог даже до сих пор. Сердце ноет, болезненно сжимается при каждом воспоминании.

Я думал, что остался прежним, чтоничего не может меня изменить, но она смогла.

Все мысли только о ней, о её уходе, о её глазах.

Ничего не помогало заглушить эту боль, эту тоску, что грызла меня изнутри, превращая в зверя.

Я сглотнул, сухой ком застрял в горле, и, выругавшись про себя, начал метать ножи.

Лезвия со свистом рассекали воздух, впиваясь в деревянный щит с глухими ударами. Один. Второй. Третий. Точные, смертоносные броски, доведённые до автоматизма.