Мышка сильнее прижала к груди Ника, баюкая его, её движения были плавными и успокаивающими, словно она пыталась укрыть его от всего мира, от моих слов, от самой реальности.

— Тебе это знать ни к чему, — ответила она, её голос был ровным, но я чувствовал в нём скрытое напряжение, словно струна, натянутая до предела.

Я взъерошил свои волосы, пытаясь справиться с бурлящими внутри эмоциями, с этим клубящимся вихрем чувств, пока не откинул одеяло.

Ощущение возвращающейся силы приятно разливалось по телу, но оно не могло заглушить тревогу за неё.

— Ладно, поговорим позже, собтратился к Логану, стараясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовал сам.

— Тем более мне есть что сказать. А теперь, брат, отдыхай, ответил Логан. Я же чувствую как его пристальный взгляд провожает меня, словно он пытался прочесть мои мысли.

Захарий странно поглядывал на нас, словно наблюдая за какой-то непонятной, запутанной игрой, пока не улыбнулся и не хмыкнул, также покидая комнату.

Его уход оставил после себя лишь тишину, нарушаемую лишь мерным дыханием Ника и стуком моего сердца.

Я остался один на один с ней, с мышкой, которая всё ещё прижимала к себе сына.

Встав, придерживаясь за бок, я направился к камину. Стал разжигать его, ощущая её взгляд на себе, который проникал сквозь мою броню.

Огонь, словно отражая мои внутренние метания, разгорался всё ярче. А сам я думал над её состоянием.

Почему ей так плохо? Почему она болеет? Эта мысль, эта бессильная злость, жгла меня изнутри. Ведь она не должна болеть. Она не должна причинять мне такую боль своим страданием.

Выпрямившись, я смотрел на огонь, который разрастался всё сильнее и сильнее, его пламя поглощало сухие поленья, наполняя комнату теплом и золотистым светом.

Но это тепло не достигало меня. Пока не повернулся к ней.

Мышонок, казалось, игнорирует мой взгляд, но я видел, как её щёки покрылись румянцем, как она задышала чаще.

Её попытки сохранить спокойствие, её попытки отгородиться от меня, были тщетны.

Моё присутствие, мои слова, сама атмосфера в комнате, видимо, действовали на неё сильнее, чем она хотела признать.

И это осознание того, что я всё ещё могу влиять на неё, что её реакция выдаёт её истинные чувства, вызывало во мне странное, будоражащее чувство. Смесь облегчения, триумфа и неверотяной тяги к ней.

Мэдисон

Уложив Ника, я не спешила поворачиваться. Чувствовала его пристальное, пронизывающее вниманик,от которого мне некуда было деться.

Почему он не уходит сейчас, если всё хорошо? Зачем я вообще показала свои чувства наружу? Зачем позволила ему увидеть, как мне было плохо из-за него? Сердце заколотилось где-то в горле, заставляя меня сглотнуть.

Я накрыла Ника одеялом, провела по его пухлой щечке, чувствуя, как тепло его кожи передается мне. А у самой сердце стучало так отчаянно, что казалось, вот-вот вырвется наружу.

"Уходи," — думала я про себя, надеясь, что он поймёт, что оставит меня в покое. Что уйдёт и не будет тревожить моё сердце, которое готово выпрыгнуть из груди.

Но нет. Он продолжал стоять там, в тени камина, его присутствие словно сгущало воздух, волнуя меня ещё больше. Уже глубокая ночь, а мы не ложимся.

Я коснулась головы, ощущая лёгкую, но назойливую боль в виске. Мне действительно стоило бы отдохнуть. Силы мне в любом случае нужны.

Но как уснуть, когда он так близко, когда его взгляд, даже не видя его, ощущается как физическое прикосновение?

Как успокоить сердце, которое рвётся из груди, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки?

Я подошла к кровати, стала её расстилать, чувствуя, что он следит за каждым моим движением. Его взгляд вызывал дрожь во всём теле.

Я осела на кровать, голова закружилась так сильно, что комната поплыла перед глазами.

— И давно у тебя так? — услышала я его голос. Мне показалось, что он недоволен, даже был каким-то рычащим.

Превозмогая боль, которая пульсировала в виске, я встала, опираясь о перила.

— Не нужно спрашивать про это, попыталась говорить уверенно, но мой голос дрогнул, предательски выдавая моё состояние.

Казалось, мои силы окончательно покинули меня, оставив лишь слабость и головную боль.

И его пристальный, изучающий взгляд, который, казалось, проникал сквозь меня, усиливал это ощущение беспомощности.

Он молчит. И его молчание угнетает сильнее, чем любые слова. Зажмурившись, я пытаюсь справиться со своими эмоциями, с этим бурлящим внутри хаосом.

Сердце трепещет, с одной стороны, от облегчения, что он в порядке, что ему больше ничего не угрожает, а с другой – болит.

Голова закружилась вновь, мир поплыл, теряя очертания. Я бы упала, уже готовилась к неизбежному удару о пол, как вдруг сильные руки, такие знакомые, такие родные, подхватили меня.

Его руки.

Наши глаза встретились. В его глазах – бушующий огонь, дикий, первобытный.

Соприкосновение с его телом, с этой несокрушимой мощью, заставило меня вздрогнуть.

Он сжал меня в своих руках так сильно, так властно, что я почувствовала, как мои ребра вот-вот треснут.

Время будто остановилось, застыло в этом мучительном моменте. Этот взгляд, точно такой же, как год назад, когда мир рухнул.

Я упёрлась руками в его грудь, пытаясь создать хоть какое-то расстояние, но он сжал меня еще сильнее, не давая ни вздохнуть, ни уйти.

Зачем? Зачем он это делает, если ненавидит? Если презирает меня? Зачем эта близость, эта сила, этот взгляд, который, казалось, сжигает меня дотла?

Пусть не трогает. Пусть уйдёт. Оставит меня в этой тишине, в этой боли, но даст возможность дышать. Просто дышать.

Я качаю головой из стороны в сторону, чувствуя, в моих глазах уже застыли слезы. Отчетливо ощущаю их, они жгут кожу.

— Отпусти, шепчу надрывно, пытаясь вложить в этот слабый звук всю свою боль и мольбу.

Дыхание мое стало частым, прерывистым. Но его руки смыкаются на мне сильнее, так властно, словно пытаются удержать не только тело, но и ускользающую душу.

— Не нужно, не нужно трогать.

— Ответь, что с тобой? — его голос, такой знакомый и одновременно чужой, стал глубже, более резким.

Я слышу, как он сам тяжело дышит, чувствую, как напрягаются его челюсти, как он скрипит зубами.

Он зол. Ощущаю это всем телом, эта ярость проникает сквозь его руки, через кожу, до самых костей.

— Ничего, пытаюсь говорить уверенно, выдавливая из себя слова.

— Ты уже слышал. Я устала. Я стараюсь надавить, напомнить ему о сказанном, но тут же понимаю, насколько это бессмысленно. Я же знаю его. Он непробиваемый, как скала.

— По-твоему, это нормально? — его голос стал еще грознее, сильнее. Я инстинктивно зажмурилась, пытаясь спрятаться от этой надвигающейся силы.

— Тебя это не должно волновать, парировала я, пытаясь вернуть себе хоть толику контроля.

Сглотнула, пытаясь справиться с комком в горле, и мой взгляд упал на кулон. На его шее. Неужели он носил его все это время?

Мои глаза округлились от удивления, возможно, и я снова сглотнула, встретившись с его пылающими глазами.

В них мелькнуло что-то, чего я раньше не видела – смесь гнева, боли и чего-то еще, чего я боялась разглядеть.

— Не волнует, не бойся, его слова добивают окончательно.

— Всего лишь хочу знать. Я совершенно не понимаю его. Чего он хочет добиться? Моя боль и так сильна, а он продолжает говорить, добавляя новые раны.

А что я хотела услышать? Что он любит меня? Что он будет рядом? Этого он мне никогда не скажет.

— Нечего тебе знать, отпрянула я от него, отворачиваясь, пытаясь справиться с собой, с этим вихрем эмоций, который грозил поглотить меня целиком.

Но его взгляд, даже не видя его, ощущался на моей спине, словно раскаленное клеймо.

— Это буду решать я, его голос стал еще жестче, окончательно лишенным всякой мягкости.