Чувствую его дыхание на своих волосах, пока он легко водит губами.

— Ты больше никогда так не будешь жить. Что ты готовишь? Пахнет чертовски аппетитно.

Я улыбаюсь и запрокидываю голову, чтобы посмотреть в его льдисто-голубые глаза.

— Это для брускетты. Хлеб для неё уже в духовке. Но на ужин я готовлю домашнюю пасту, и соус уже томится. Надо было спросить, есть ли у тебя аллергия или что-то, что тебе не нравится.

— Я съем все, что ты приготовишь, — говорит он и целует меня в лоб. — У тебя есть все необходимое?

— Твоя кухня отлично укомплектована. Мне нравится.

— Я ей никогда не пользовался, — ухмыляется он и обнимает меня, прежде чем отпустить. — Я пойду на работу примерно к шести.

— Всё будет готово раньше, — уверяю его. — Я хочу пригласить Скарлетт, чтобы она провела вечер со мной здесь.

— Я не против. Когда она приедет, пусть кто-нибудь из охраны спустится за ней.

Киваю, радуясь, что Роум такой спокойный. Большинство мужчин в его мире черствые и жестокие. Безразличные. И уж точно не такие, кто проявляет заботу и с готовностью идет женщине навстречу.

— У тебя странное выражение лица, — говорит он, наблюдая за мной.

— Если бы ты не сказал мне, что связан с мафией, я бы никогда не догадалась. Я провела всю свою жизнь в этом мире, и ты не такой, как они.

— Объясни.

Его глаза сужаются, челюсть напрягается, но он не выглядит злым. Он выглядит… обеспокоенным.

— Ты не жестокий и не злой. Не подлый. Не порочный. Я не боюсь, что ты причинишь мне боль просто ради забавы.

Он сжимает челюсти.

— Мне нужно кое-что прояснить. Я не хороший человек, Элоиза. Я жестокий и злой, и я могу быть порочным. Я без колебаний отниму у кого-нибудь жизнь.

— Но только потому, что они плохие парни. Не просто так и не потому, что тебе это нравится.

Он склоняет голову набок.

— Не романтизируй меня. Я буду хорошо относиться к тебе каждый день, но такой привилегии удостаиваются единицы. Нет, мне не нравится причинять боль женщинам. Но убийства — неотъемлемая часть моей жизни. Люди, черт возьми, боятся меня, потому что так и должно быть. Я плохой парень, светлячок.

Я медленно киваю, обдумывая его слова, пока помешиваю смесь для брускетты, а затем убираю ее в холодильник, чтобы все вкусы смешались.

Затем приступаю к пасте.

— То, что ты чего-то не видела, не значит, что этого нет, — наконец говорит он.

— Но я предпочитаю этого не видеть, — я откашливаюсь. — Я не наивная, Роум. Я повидала немало смертей. Мой отец считал забавным убивать людей, которые предали его у меня на глазах.

Роум опускает руки, сжимая кулаки на столешнице, но я продолжаю говорить.

— Он садистский ублюдок, — качаю головой и открываю шкафчики. — У тебя есть миксер с насадками?

— Понятия не имею.

— Хм. — Я иду в кладовую, и сначала не вижу его, но потом замечаю на верхней полке в углу. — Ага! Нашла.

Тянусь правой рукой, но миксер слишком тяжёлый, а левой я не могу нормально дотянуться. Чуть не роняю его, но внезапно Роум оказывается рядом и помогает мне.

— Ого, — говорит он, забирая его у меня. — Больше так не делай.

— Извини, обычно я справляюсь, но если что-то стоит высоко, начинаются проблемы, — показываю, насколько могу поднять левую руку. — Это плечо плохо работает.

— Какого хрена? — спрашивает он, ставя миксер туда, куда я показываю, на столешницу.

— Слишком много раз оно было вывихнуто.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он резко разворачивает меня обратно, и его свирепый взгляд впивается в меня.

— Повтори, блядь.

Я облизываю губы. Боже, рядом с этим мужчиной я говорю всё, что думаю. Он как сыворотка правды. Но кому еще я могла довериться? Никому из тех, кто получал деньги от моего отца, не было до меня дела. Айрис ненавидела то, как со мной обращались, и иногда обнимала меня, когда я не могла сдержать боль. Но ей нужно было сохранить работу, а у стен есть уши, так что она никогда не стала бы моим настоящим доверенным лицом.

У меня никого не было, и я не осознавала, насколько одинокой была моя жизнь, пока не попала в «Rapture».

Может, поэтому из меня всё это и вырывается? Потому что раньше мне некому было рассказать? Потому что я никому не могла признаться, что жила с самовлюбленным чудовищем, которое так отвратительно со мной обращалось?

— Мое левое плечо много раз было вывихнуто, и я никогда не проходила физиотерапию. Так что я не могу поднять руку выше и не могу поднимать тяжёлое над головой. Но я просто возьму стремянку…

— Нахуй стремянку. Кто вывихнул… дай угадаю, твой дерьмовый папаша?

Я снова облизываю губы и отрывисто киваю.

— Если я его злила, он хватал меня за руку и выкручивал её за спину. Сильно.

Роум отходит от меня на несколько шагов, потом оборачивается.

— Что еще?

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу знать абсолютно все, что он с тобой сделал. Я видел синяки. Теперь знаю про плечо. Что еще, Элоиза?

— У меня на пояснице шрам. — Роум рычит. — От ножа. Но в основном это были пощечины. Иногда он бил меня, а когда я падала, пинал по ребрам. Это ты и видел. Уже почти прошло и больше не болит.

— Что-нибудь еще?

Я тянусь к нему, беру за руку, и слегка сжимаю, прежде чем вернуться на свое место за кухонным столом и заняться пастой.

— В основном, это было психологическое насилие. Я видела, как пытали мужчин, как их резали, как они истекали кровью, и все такое.

— Когда он начал так с тобой обращаться? — его голос звучит жестко и низко.

— Я была маленькой, — сдуваю прядь волос с лица, вспоминая. Это началось незадолго до смерти моей мамы. — Лет в восемь-девять.

— Черт, — шепчет он.

— Да, некоторые девочки ходили на танцы, и я видела, как мужчины теряли пальцы. Он никогда не заставлял меня делать это, но только потому, что сам получал от пыток удовольствие. Он всегда говорил, что моя идиотка-мать так и не родила ему сына, поэтому у него нет законного наследника, и я должна стать им. Но давай честно: я бы ничего не унаследовала. Женщины не становятся донами. Тот, за кого он заставил бы меня выйти замуж, взял бы на себя управление семьей. Ему просто нравилось причинять мне боль. Наблюдение за тем, как умирают люди, разрывало меня на части, пока я не стала подростком, и тогда я научилась отключать свой мозг и абстрагироваться.

Я качаю головой, пока вручную смешиваю яйца и муку. Это моя любимая часть. Обожаю пачкать руки на кухне.

— Почему мы начали говорить об этом? — спрашиваю, нахмурившись.

— Ты сказала, что предпочитаешь этого не видеть, — напоминает он.

— Ах, да. Ты можешь говорить мне, что ты плохой человек, что, когда ты не со мной, ты занимаешься наркоторговлей, отмыванием денег или чем-то еще в этом роде. И из-за этого гибнут люди, потому что они глупы, вероломны и принимают неверные решения. Но если тебе все равно, то я лучше буду работать в твоем замечательном баре, готовить на этой великолепной кухне и быть с тобой всякий раз, когда смогу. Только, пожалуйста, будь осторожен.

У меня сложилось впечатление, что Роуму важно, чтобы я прямо говорила, чего хочу. Для меня это в новинку, и, возможно, для такого человека, как он, я всего лишь новая блестящая игрушка, которую он в итоге выбросит, несмотря на все его слова. Но гнев, который я видела в его глазах из-за того, что сделал мой отец? Я не могу отрицать, что это было приятно. Я знаю, что Роум тоже жестокий человек, и всё, на что я могу надеяться — что он держит слово и что ему можно доверять.

Я никогда не встречала мужчину, которому могла бы доверять.

Это его дом, его мир, а значит, и его правила, но я надеюсь, что он будет уважать мои, пока я здесь.

— У меня есть два правила, Роум: никогда не поднимай на меня руку. И если собираешься трахать других женщин, делай это скрытно. Для меня это принципиально.

Он подходит ко мне и обхватывает мое лицо ладонями.