Я летаю на крыльях. Меня хотят на работу! Мне доверяют! Во мне видят достойного сотрудника! И даже обещают законную комнату в общаге от редакции, а не по знакомству.
Переезд организовал Сергей. Он просит прощения. Пришел на работу с роскошным букетом цветов. Я поплыла. Это мой первый букет от мужчины. И он первый и пока единственный пытается реально помочь.
В новой общаге я обустраиваюсь гордо. Навожу чистоту, клею новые обои. Я уже не бесправная, униженно выпрашивающая ключ от уборной. Я получила жильё благодаря себе.
Впрягаюсь в работу с восторгом. Страна бурлит и меняется. И журналисты на пике перемен и в самой гуще событий. Действительно важные и острые темы можно поднимать открыто, без оглядки на партком и обком.
Меня хвалят! После целого года в тряском болоте «бездарности» я чувствую себя способной выдать достойные материалы. Как обычно, перед началом новой темы нужно пересилить своего главного врага — саму себя. Заткнуть этот поганый голосок, который интонациями моих родных зудит у меня в голове: ты тупая, ты бездарная, твои мысли глупые, ты дура, это для людей, не для тебя. Мне нужно разрешить самой себе быть умной и талантливой. Это самое сложное.
Но работа под началом пусть крутой, но сильно пьющей одинокой женщины ох как непроста. Периоды спокойного и доброжелательного отношения вдруг сменятся на истеричные откровенные придирки.
В новом общежитии меня частенько навещает Сергей. Ужинает. Иногда остается ночевать. Гнать его неудобно. Все же он хорошо помог мне с переездом. Собрал своих казаков, организовал машину. Мне оставалось лишь скромно постоять в сторонке. Сергей проявил заботу ко мне, слаще морковки и не видавшей ничего. Он приходит уже с позиции человека, имеющего право у меня находиться. Помните, как в той рекламе: «Я не халявщик, я партнер»?
— Слушай, а почему ты ни к чему не стремишься? — Огорошивает меня однажды Сергей, получив за вечер все свои удовольствия.
— Ты о чем?
— Нууу... — тянет гость, — все ставят перед собой какие-то большие цели. Вот Андрей пишет стихи, его жена пишет сказки. А у тебя только работа и никаких целей.
Захотелось спросить про его цели. Взрослый мужик болтается, как нечто в проруби. Ни работы путней, ни жилья. Бегает с местными казаками ряжеными. Чем они там занимаются? Горланят на сходах. Похоже, даже одежды нет, кроме выданной казачьей формы. И он будет мне указывать?
Никогда не умела ответить на хамство. Привычка из детства? Проглотить. Поэтому традиционно делаю вид, что его наезд был не наезд, а забота. Но где-то глубоко во мне в чашу терпения под названием «Сергей» капает еще одна чёрная капля обиды. Там копится.
Начало 90-х было временем нищих офицеров и богатых прапорщиков.
Офицеров я не любила. Любых. Но особенно — женатых. Это тётя, которая прожила жизнь в городке с военным гарнизоном, её влияние. Она мало рассказывала, да и не принято было у нас обсуждать чужую интимную жизнь (как, впрочем, и свою). Но офицеров тётя именовала «кобели», а их жён — «овчарки». Еще звучало «чушки» — это про чистоту и отношение к быту. И «содом и гоморра» — сами понимаете про что. Картинка выходила не маслом писаная.
Неоднократно я гордо и прилюдно заявляла:
— Для меня не существует мужчины, если он женат и если он офицер.
Три раза ХА.
На новой работе я познакомилась с машинисткой Ирочкой и её мужем Александром, бывшим офицером. Сейчас он непонятно чем зарабатывает, но очень активен в политическом смысле. Несёт пургу о еврейском заговоре против России, о возвращении монархии. Откровенно представляет себя как антисемита.
Забавно, конечно. Особенно если учесть, что его жена еврейка.
Отношения у них странные. Она в его политические закидоны не лезет. И, похоже, мало что требует от него. Он мало требует от нее. Дом и быт — Ира сама признается — не сильная её сторона. Иногда Саша прилюдно делает жене довольно едкие и обидные замечания. Она вроде бы не обижается. Не понимает? Вряд ли. Но они вместе. И уже не первый год пытаются забеременеть. Пока без результата.
Ирочка и её антисемит решают познакомить меня с лейтенантами-двойняшками. Ребята после столичного вуза, только приехали к месту прохождения службы и, как и я, пока не обзавелись знакомствами. Лейтенанты ждут общагу, а пока их приютил сослуживец, старший лейтенант. Его жена уехала к родителям рожать — обычная практика. Многие западные жены офицеров уезжают рожать домой, к родителям.
Почему бы не познакомиться?
В морозный вечер конца октября идем в гости. Ветер сдувает с ног. Я в теплой монгольской дубленке, но холодно. В арку между домов едва удается свернуть — ветер мои 50 килограммов выбрасывает обратно. Природа не пускает меня. Словно о чем-то догадывается?
Дверь открывает молодой мужчина. Боже! Куда мне деть глаза!?
Смотрю на Сашу с Ирой — они спокойны. То есть это обычное явление? Он голый!
— Привет, Саня. — жмёт он руку мужчине. Кивает нам с Ирой. — Проходите.
Этот голый и есть хозяин квартиры. Крепкий. Мускулистый. На голове копна каштановых кудрей, ну как у Вани-гармониста. Он чуть отходит, отворачивается, и я тайком бросаю взгляд. Уф, не совсем голый. В пёстрых семейских трусах. На крепком заду трусы внатяг. Как там они спереди — на это я не решусь взглянуть.
Всё же странно. Офицер, учился в Москве, а при гостях в трусах. В нашей деревне так не принято выходить даже к семье.
С дивана навстречу нам поднимаются два одинаковых с лица. Слава тебе господи, одетые.
Ребятки славные. Высокие, сухощавые. С узкими бедрами и широкими плечами пловцов. Лица простые русские. Волосы блондинистые. Глаза с хитрецой. Ребятки улыбаются не особо широко. Видно, что знают ценность неженатых лейтенантов в нашей сибирской мухосрани. Высокую ценность!
Единственная комната заставлена разнокалиберной мебелью. Разложенные диваны — здесь ночуют три человека. Шкафы.
— Это я всё по комиссионкам покупал. — Ловит мой взгляд на обстановку Кирилл. — Когда нам квартиру дали, перевезли из общаги только коробки с вещами, они у нас еще с Москвы. Все комиссионки обежал...
В магазинах пусто. Мебель, если и продается, то по талонам, по блату. У меня в общаге новый диван, моя гордость. Купила мама. Она и есть тот самый блат — работает в торговле, распределяет дефицит, импортные вещи.
У Кирилла блата нет. Зато у него есть квартира! Служебная — от военной части. В центре города. Для меня — это мечта и, похоже, несбыточная. Журналистам тоже выдавали квартиры довольно быстро — от обкома комсомола или обкома партии. Мне успевают рассказать, как это было, когда редактор на планёрке спрашивает:
— Кому нужна новая квартира?
— А в каком районе? Нет, вот там не нужно, подождём вариант интереснее.
Но я пролетела той самой фанерой над Парижем. Приехала в год развала системы, и рассчитывать теперь не на что. Понятное, отработанное десятилетиями взаимодействие власти и журналистов сломано. А что возникнет на руинах — никто не знает.
Кирилл быстро мечет на низенький столик еду. У офицеров есть продуктовые пайки. На столе рыбные консервы и даже сливочное масло. Мне одной на талон полагается 20 граммов масла, если, конечно, я решусь выстоять за ним длинную очередь. А тут сразу лежит полугодовой кусок.
За разговором Кирилл пускает по кругу стопку фотографий:
— Инна прислала. Красивая у меня жена! Она украшение моего дома!
На фото черноглазая милая девушка с ребенком на руках. Она себе нравится. Я бы даже сказала — в восторге от себя.
— Когда поедешь за ними? — Спрашивает Саша.
— Не знаю. Она пока не хочет возвращаться. Там вокруг неё и сына все крутятся. Утром бабушка помогает, вечером тёща. Тесть на подхвате. Там тепло. Фрукты. Она дома. Ты же помнишь, как она плакала здесь первый месяц?
— Да, наш город — пристанище для идиотов, — смеётся Саша. — Каждому местному нужно выдать паспорт идиота.
Офицеры и Ирочка (местная, коренная) дружно смеются.
— Инна не успела в этой квартире пожить? — спрашиваю я, оглядывая откровенно грязную квартиру. Чёрт меня дёрнул! Какое мне дело! Но это замечание про местных идиотов цепляет меня.
