— Ряженый! — Резко отвечает Платон, и я перевожу на него осуждающий взгляд. Подходит к деду и протягивает ему руку. — Платон.

— Николай Евгеньевич! Рад знакомству. А вы у нас кем Полине приходитесь? — Не унимается дедушка. Я, естественно, ему ничего про Платона не рассказывала.

— Дедушк! — Останавливаю его, не понимая вообще, что между нами происходит. Вот что мне сказать? Друг? Сокурсник? Знакомый? Парень? — Платон мой…

— Мы встречаемся, — перебивает меня Платон, ещё и обнимает вдобавок. У меня такое тепло разливается, что мне даже за пьянчужек становится не так стыдно. — Я на данный момент стажируюсь в Нью-Йорке, поэтому появляюсь нечасто.

Некоторые, живя на соседних улицах, встречаются реже. Здесь он прибедняется.

— О как! — Снова сопровождает дед свою речь икотой. — А вы куда собрались? Ваш драндулет ворота нам перекрыл?

— Мой. Мы с Полиной поужинаем в ресторане, и я её привезу. У меня самолёт рано утром, ещё надо в Москву вернуться.

Дед что-то бурчит, и мы с Платоном выходим на улицу. Делаю глубокий вдох после паров этилового спирта.

— Вот коза-дереза! Развела у себя цветник. Один на тарантайке фашистской к ней приезжает. Теперь этот блатняк. Оййййй, чую, Москва испортила девку! Ой, испортила! — докладывает дед своему дружку, а мы с Платоном всё слышим.

— Фашистский драндулет — это твой «Кайен», если что, — быстро поясняю Платону, пока он не решил, что у меня действительно кто-то есть.

— А я смотрю, у вас это семейное, — усмехается Платон и идёт к машине.

— Прости за дедушку! Пятница просто! — Оправдываюсь перед Платоном, хотя и его отругать хочется. Что это за выпад вообще был? Так некрасиво! Неуважительно.

— Тебе не за что извиняться, — сухо отвечает. — Извиняться следует ему перед тобой.

Платон бросает эту фразу и захлопывает за собой дверь, словно нанося мне удар. Мне не показалось, он явно демонстрирует своё отрицательное отношение.

В дороге он, как обычно, не берёт мою руку, не целует меня на светофорах и ведёт себя очень отстранённо. Молчу и пытаюсь вслушаться в слова трека, лишь бы заглушить свои мысли. Платон выскакивает на шоссе и несётся в сторону Москвы. Напряжённый и, кажется, очень злой.

— Мы что, в Москву? — Осторожно спрашиваю.

— Практически. Здесь нет ни одного приемлемого места.

Понимаю, что это не моя вина, что в моём родном городе нет заведений, куда Платон мог бы зайти, но отчего-то всё равно стыдно. Раньше мне с ним было комфортно, сейчас стыд — постоянное чувство. Стыдно за дедушку, стыдно за дом, стыдно за город, стыдно за себя. И, к слову, он мне совсем не облегчает. Мог бы поесть моего борща и не тащиться в Москву ради стейка.

К моему удивлению, мы долетаем до знакомых мне уже названий, которые административно относятся к Москве, очень быстро. Странно, на такси мне казалось, что я ехала целую вечность, с Платоном же мы минут через пятнадцать уже будем во Внуково, а там и до Москвы ещё пятнадцать.

Он сворачивает с шоссе, и мы заезжаем на территорию недостроенного элитного коттеджного посёлка.

Быстро находим достроенный ресторан. Таких действительно у нас нет, и выходим из машины.

В ресторане занят только один столик, и я рада, что мы сможем пообщаться в спокойной атмосфере и уединении.

— Пупс, что будешь? — Впервые ко мне ласково обращается Платон, и я улыбаюсь.

— У меня нет аппетита. Только молочный улун.

— Ты похудела сильно. Заказывай! — Приказным тоном выдаёт Платон.

— Я и хотела похудеть!

— Полин, поешь нормально, пожалуйста! Я хочу тебя накормить!

— Нет аппетита, — отказываюсь.

К нам подходит официант, и я сразу прошу себе чай, освобождая его для Платона, хотя знаю, что ему это не нравится. Якобы дурной тон. А я и хочу донести ему своё недовольство.

— Мне рукколу с артишоками, рибай с пеппе-верде и карпаччо из говядины с трюфелем. А нет, давайте лучше тар тар на мозговой косточке. А можно туда трюфель добавить? Отлично. Девушке карпаччо из лосося с икрой, гребешки со шпинатом и оливье с камчатским крабом.

— Я же сказала, что не голодная! — Шиплю на него, когда официант уходит. — И куда мне три блюда?

Ну хоть заказал то, что я люблю.

— Ты исхудала на своих борщах. Ещё небось постный варишь.

— Да!

— Так и знал! Поешь нормально! Можешь с собой домой заказать. Так я буду спокоен.

Смотрю на него и не понимаю, он что, думает, что я голодаю от нужды, что ли?

— Я умею готовить, Платон. И в состоянии купить себе продукты! — Договариваю и замолкаю, потому что официант приносит чай и начинает менять сервировку стола, добавляя приборы с салфетками и унося бокалы. Он так долго копошится, что прерывает нас.

— Что ты собираешься теперь делать? — Спрашивает Платон, когда мы остаёмся одни.

— В плане?

— В плане со своей жизнью. Так и будешь за Алину учиться?

— А-а-а. Ну… — Мне так непривычно обсуждать это с Платоном, что я заикаться начинаю. Делаю глоток воды и собираюсь с мыслями. — Я сдам за Алину сессию, но в целом я уже ей заработала баллов на зачёты, поэтому я выйду на работу. В Яндекс Маркет.

— Тестировщиком? Или в маркетинг?

— В пункт выдачи, Платон. Какой из меня тестировщик? Кто меня возьмёт в отдел маркетинга?

— В пункт выдачи? — Выпучивает на меня глаза, будто говорю, что на Плутон собираюсь. — Где? В Малоярославце?

— Да. Я буду работать два через два, ездить в академию и помогать дедушке. Оплачу себе репетиторов по ЕГЭ и постараюсь поступить в следующем году.

— Нет, это не вариант. Ты не останешься в Малоярославце после сегодняшнего. И не будешь работать в пункте выдачи. Бред.

Поражаюсь, с чего он решил, что он может диктовать мне, где я буду жить и кем работать.

— Не бред. Во-первых, мне надо заботиться о дедушке, во-вторых, я с Алиной жить не буду. Не хочу её смущать. Хотя она и не против.

— Это дедушка о тебе должен заботиться, а не ты о нём, — жёстко говорит Платон, и я понимаю, что он даже не скрывает своего отношения к нему.

— Он пожилой человек. Пенсионер!

— И сколько ему?

— Шестьдесят пять!

— Сергею Викторовичу семьдесят пять, Владимиру Владимировичу семьдесят три, Рябкову шестьдесят пять. Моему дедушке восемьдесят, он вышел на пенсию три года назад и всё равно преподаёт. Моему папе пятьдесят пять, и я сомневаюсь, что через десять лет он будет в деревне квасить.

— О! — Поражаюсь. — Ну, к твоему сведению, не все в состоянии работать в таком возрасте! В России средний возраст жизни мужчин шестьдесят восемь! С занятий помню!

— Правильно, потому что они пьют и не следят за собой и своим образом жизни.

— На что ты намекаешь? Моему дедушке тяжело! У него слабое здоровье, жена умерла недавно, а теперь ещё и дочь похоронил!

— Я не намекаю. Я открыто говорю, что твой дедушка ещё молодой. На его плечах сирота-внучка, а он пропивает пенсию, а не заботится о тебе. Кем он работал?

— Электриком.

— Тем более! Нужная профессия. А если бы я не приехал, Полина? Тебе просто повезло, что у нас в воскресенье важное заседание по Палестине и мы всей группой на консультацию вернулись в Москву. Что бы было? И где был твой дедушка? Он мужчина или кто? Он обязан о тебе заботиться!

Откидываюсь на спинку дивана, обнимаю подушку и плачу. Он отчитывает меня, как провинившегося котёнка. Ну, не у всех такая семья, как у него. Вот у меня пьющий дед и я, и больше никого. Таких дедушек по всей стране миллионы, они все плохие, что ли?

— Я взрослая уже! И могу о себе позаботиться!

— Можешь, но не должна. Ты должна учиться. И учиться на бюджете независимо от твоего плохо сданного экзамена из-за нервов. У тебя же хорошие результаты по олимпиадам городским были.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотрел, Полина Лукьяновна. Мой папа поможет оформить тебе документы, и в следующем году ты железобетонно поступишь. Ты решила, куда будешь поступать? Я найду тебе репетиторов в любом случае.

— На юридический. Или в медицинский. Не знаю. Но я всё равно готовлюсь и к химии, и к биологии.