— Привет! — Распахиваю дверь и не сразу узнаю Платона. Впервые вижу его в тёмной одежде и джинсах. Он другой сегодня. Не голден-ретривер. Даже дерзость какая-то присутствует.

— Привет! Я могу войти? — Интересуется Платон, и до меня только доходит, что я застыла в проёме и пялюсь на него. Пропускаю его, закрываю дверь, и мы, как два магнита, подрываемся друг к другу. Его сумка с грохотом плюхается на пол, и даже этот грохот не способен заглушить бешеный стук сердец. Он у меня отчётливо отдаётся где-то в ушах. При соприкосновении наших губ удовлетворённо мычу от удовольствия и прижимаюсь к нему непозволительно близко. — Тоже соскучилась?

— Да-а, — отвечаю и отстраняюсь, пугаясь своего желания. Вчера ещё такого не было. Кажется, что сегодня я бы не смогла отказаться от его приглашения заночевать…

Нет-нет-нет! Нельзя! Не форсировать, главное — не форсировать.

— Где я могу руки помыть? — Спрашивает Платон, поглаживая мне щёку пальцем и не давая мне до конца вырваться.

— Здесь, — киваю на дверь в гостевой санузел.

У меня явно какие-то проблемы, ведь даже руки я ему помыть спокойно не могу. Стою и любуюсь, как он намывает свои аристократичные пальцы, и только и думаю о том, будет ли сегодня вчерашнее представление исполнено на бис.

— Пупс, я жутко голодный. Какао — это классно, но мне надо поесть. Подскажешь, откуда заказать, чтобы максимально быстро что-то привезли?

Вспоминаю, что мы с Алиной ждали доставку почти два часа из ближайшего ресторана, и соображаю, что ещё ему предложить.

— Может, в «Самокате» что-то или в «Лавке»? Всё остальное доставят не очень быстро.

— Если у тебя приличная вытяжка и ты не против, я бы пожарил себе мяса.

— У меня? Пожарить? — Вот это прикол. Не так я представляла наше питьё какао. На самом деле какао — это же только предлог.

— Да. У тебя же есть сковорода? Или гриль?

— Сковородка-гриль есть. Ты сам пожаришь? — Уточняю, до сих пор не веря в это мероприятие.

— Да. У меня даже стейк с собой. Доставку привезли в универ.

— Хорошо, пойдём. Я тебе помогу.

Пока он достаёт мясо и накаляет сковородку, докладываю Алине обстановку. Что-то я обескуражена.

— А тебя он отжарить не хочет? — Алина заводит свою шарманку, а я тем временем завороженно наблюдаю за Платоном.

Господи, шеф Габриэль из «Эмили в Париже» был нашим с ней крашем в десятом классе, и у меня сейчас такие навязчивые флешбэки из сериала происходят.

Он закатывает рукава своего пуловера, и я действительно хочу быть этим стейком. Как он его натирает и бережно с ним обращается. Я ревную!

— Да ты профи, — говорю, когда он замечает мои взгляды.

— Есть немного. В семнадцать лет проходил практику в ресторане в Париже.

— А-а-а, — сглатываю слюну и закусываю губу. — У меня есть свежий розмарин. Надо?

— Конечно! Здорово.

Бегу к подоконнику к своим горшочкам с травами и приношу ему нужный. Кажется, у Алины они здесь для декора растут, но почему бы их не пустить в оборот. Тем более мяту я и так уже общипала для чая.

Глаз оторвать не могу, когда он выключает огонь и поливает раскалённым в сковороде маслом стейк. Каждое его движение выверено и отточено. Также уверенно он и меня вчера доводил до кондиции.

Накрываю на стол и с каждой секундой чувствую нарастающее возбуждение. Понимаю, что он мне очень нравится. Слишком сильно.

Не знаю, как сесть, чтобы хоть немного унять своё желание и беспокойство. Скрещиваю ноги, становится только хуже, и я начинаю ёрзать на стуле и изводить себя ещё больше.

— Попробуешь? — Протягивает мне Платон вилку с насаженным куском, и я, как загипнотизированная, тянусь к его руке.

— Очень вкусно, — отвечаю, уже не смея поднять на него глаз. Он на меня так смотрел, пока я жевала, что у меня все внутренности скрутились.

— Еще? — Спрашивает низким голосом, и я уже мечтаю, чтобы он расправился с этим куском мяса и переключился полностью на меня.

— Ага, ещё, — делаю глоток воды и снова тянусь к нему. Моё «ещё», по-моему, ясно дало ему понять, чего на самом деле я хочу ещё.

Когда он доедает, встаю и чувствую, как у меня подкашиваются колени. Убираю тарелку в посудомойку и боюсь обернуться. А вдруг он скажет, что ему уже пора.

— Хочешь какао? — Убого пищу. Я не знаю, как себя вести.

— Нет, в другой раз, — Платон встаёт из-за стола, и я замираю. Неужели действительно сейчас поедет домой? Он споласкивает свои руки, обводит глазами кухню-гостиную и направляется к дивану. — Иди сюда, пупс.

Нерешительно подступаю к нему, хочу сесть рядом, но он нехарактерно резко для себя обхватывает моё бедро и тянет меня на себя. Поддаюсь смелому порыву, перекидываю ногу и сажусь сверху. Я вчера весь вечер провела на его коленях, но сейчас это недопустимо откровенно.

Кладу руки на его твёрдые плечи и замираю в нерешительности. Он же не переступит грань? Он понимает, что я не готова?

— Платон, я… Я пока не готова, — тихо шепчу. Может, он решил, что раз я его позвала, то это зелёный свет? Возможно, так это и выглядело. Но всё-таки нет.

— А к чему готова? — Мягко притягивает меня к себе, вжимаюсь ещё больше в его тело и чувствую промежностью его твёрдый пах. Слова Алины яркими вспышками оживают в голове, и меня заливает жаром от груди до самого лба.

— Вчера было хорошо. К такому готова, — преодолевая смущение, отвечаю.

Платон одним уверенным движением опрокидывает меня на диван и нависает сверху. Его чувственные губы растягиваются в самодовольной улыбке, которая на той неделе меня дико бесила, а сейчас сводит с ума, и целует меня.

Восторг окутывает всё моё сознание, и я забираюсь руками под его кофту. Платон сегодня целует меня намного напористее, чем вчера. Вчера ещё был трепет и стеснение, сегодня только жажда.

Я беззастенчиво закидываю ногу на него и чувствую соприкосновение наших тел в самом интимном месте. Мне мало того, что сейчас происходит. Я однозначно хочу большего и начинаю стягивать его пуловер. Платон поддаётся мне и одним резким движением снимает его вместе с футболкой. От контакта с его кожей у меня кровь нагревается, и, отдаваясь своим порывам, я начинаю бесстыже тереться о его пах.

Платон отрывается от моих губ и начинает целовать мне шею и ласкать грудь через тонкий трикотаж моего лонгслива. Понимаю, что безумно хочу больше контакта с его голой кожей и не знаю, как сказать, чтобы он снял с меня верх.

Я не знаю, куда отступило моё стеснение. В голове постоянно прокручивается, что у меня всего лишь месяц с этим потрясающим парнем. И я чётко понимаю, что хочу за этот месяц всего. Ограниченный отрезок времени будто придаёт остроты и какого-то отчаяния, обречённости, и именно поэтому я прощаюсь со всеми своими запретами.

— Позволишь? — Платон, видимо, читает мои мысли и начинает деликатно задирать ткань моей кофточки.

— Да! Снимай! — Отвечаю и закрываю глаза, когда он собирает мой лонгслив и резко тянет наверх. Поддаюсь ему, поднимаю руки и оказываюсь полуобнажённой перед ним. Приоткрываю веки и смотрю, как он любуется мной. Это не пошло, не унизительно, это красиво.

Я словно наблюдаю со стороны и возбуждаюсь ещё больше, когда он касается губами кожи груди, натягиваюсь, как струна, и жалобно всхлипываю, как только его горячие губы касаются моего затвердевшего соска. Кажется, весь мир перестаёт для меня существовать в этот момент. Есть только мои ощущения. Запредельно приятные ощущения скольжения влажного языка по невероятно чувствительной коже.

Выгибаюсь ему навстречу, зарываюсь руками в волосах и кусаю губы, изнемогая. Мне так хочется, чтобы он скорее добавил к своим поцелуям ласки, как вчера.

Начинаю активнее тереться о его грубую джинсовую ткань, и второй рукой он подступает к резинке моих штанов. Он больше не спрашивает, он уверенно залезает и под неё, и сразу в трусики.

— Давай снимем их? Тебе будет удобнее, — говорит, размазывая горячую влагу. Я киваю ему, не разжимая губ, и смотрю, как он стягивает с меня брюки. Всё, я завтра же воспользуюсь Алининым сертификатом. Он замечает, что я ёжусь, и деликатно снимает трусики, глядя мне в глаза, а не туда.