Когда Восьмой опустился на пол, голограмма замерцала и исчезла, вернув тренажёрному залу истинный стерильный блеск. Марина сидела на матах поодаль, растирая ушибленное колено.

— Спасибо. Неплохо поиграли! — сказал он, подавая ей руку.

— Не прикасайся ко мне… — прошипела она, неуклюже поднялась самостоятельно, отвернулась. — Уходи.

— Марин, давай поговорим… Хотя бы попытаемся нормально поговорить! Я же всё понимаю. Все видят, как тебе плохо, но ведь жизнь…

— Заткнись! Заткнись-заткнись-заткнись… Не смей мне говорить о том, что жизнь продолжается! Что ты знаешь о жизни?! Что ты знаешь обо мне? — в единственном уцелевшем глазу Марины бушевало пламя.

— Я понимаю… Маша много значила для тебя, и я знаю, что ты и Глеб… — ему не дала закончить звонкая оплеуха. Щеку обожгло.

— Повторяю в последний раз: НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О НЁМ! Или пожалеешь!

Он замолчал. Марина подошла к боксерской груше и с немой яростью принялась отрабатывать хуки. Глухие, методичные удары наполнили зал. Сергей понимал — говорит не то и не так, но где найти нужные слова? Сердце ныло от бессилия. Хотел уйти — эта сцена была точной копией всех их предыдущих встреч. Но не ушел.

Помолчав, приблизился сзади, давая ей успокоиться.

— Марина…

— Что Марина? ЧТО МАРИНА? — взорвалась она, словно ее имя было чекой, которую дернули. — Зачем ты здесь? Играешь в миссию? Спасаешь заблудшую душу? ЧТО ВАМ ВСЕМ ОТ МЕНЯ НАДО?!

— Марина, — намеренно тише нужного, полушепотом, продолжил Сергей. — Ты знаешь лучше меня: мы искали. Прочесали Канаду и Лос-Анджелес, все места, где сталкивались с Черными Сердцами. Ни следа Глеба и Лаури. Но я верю, мы найдем… Надо верить…

— Лжешь. Тебе плевать и на него, и на меня, и на всех нас!

— Глеб — мой лучший друг. Я знаю, как ты его любила! — он неожиданно обнял ее за плечи, крепко прижал к груди, чувствуя, как каждое ее ребро проступает под тонкой тканью.

Она брыкалась, бешенной кошкой, которую суют в воду.

— Отпусти меня! Немедленно отпусти! Урод, не смей ко мне прикасаться! — кричала она, била его в грудь, но не как боец, а как обычная девчонка — бессильно, зло, отчаянно. — Ты ничего не знаешь… Ты не понимаешь…

Удары делались слабее, голос дрожал сильнее. Марина ударила в последний раз, а потом обмякла в руках и безутешно зарыдала.

— Серёжа… я не могу без него… Я больше не могу. Мне надо было умереть там на колоннах…

Её горе, горячее и живое, непостижимым образом коснулась души Сергея — призвук резонанса. И он, изумленный глубиной этого всепоглощающего отчаяния, почувствовал, как по его щеке покатилась своя, чужая слеза.

— Маринка, эх Маринка… Сестренка. Найдём, обязательно найдём….

Она впилась в него с отчаяньем раненого зверя, который невольно кусает того, кто пришел освободить его из капкана, и плакала, плакала, плакала.

Сколько они так стояли? И долго и нет. Наконец, Марина отвернулась, стыдливо пряча раскрасневшееся лицо, всхлипнула.

— От тебя воняет, сходи в душ.

Сергей протянул ей флаг.

— Это тебе, будем считать авансом будущих побед.

Впервые за долгое время уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.

— Давай сегодня напьёмся?

— Давай.

3.

Низкочастотные волны окутывали его, словно невидимая аура, заставляя кожу покрываться мурашками. Щекотно и ещё приятно покалывает — точь-в-точь как от статического электричества, когда снимаешь синтетическую футболку в кромешной темноте. Только без спецэффектов из искр. Из всех диковинных изобретений эллинов низкочастотный душ Сергей любил больше всего. Душ не мыл, а скорее стирал усталость, снимая ее с тела как пыль.

Закончив, Сергей почувствовал себя заново рожденным вдвойне. Из-за крошечной, но такой важной победы — трещины в ледяной скорлупе, в которую заключила себя Марина. Впервые за последние полгода он ощущал не просто передышку, а настоящую, глубинную надежду. Скоро прибудет Десятый, они вернут Шестого, отыщут Королеву, а Михаил Дмитриевич, конечно же, изобретет что-нибудь эдакое — сверхмощное оружие, и всё встанет на свои места! В планах было уладить дела, встретиться с Мариной и оттянуться в каком-нибудь баре, где он никогда не был. Или прямо здесь, с эллинами, если город окончательно занесет снегом и пробки достигнут десяти баллов, или конец света наступит не по расписанию.

От предвкушения и охватившей его, почти забытой радости того, что жизнь налаживается, он разбежался в коридоре, крикнул «Ю-ху!» и подпрыгнул, легко коснувшись пальцами потолка. Да, жизнь определенно налаживалась.

На встречу выбежал запыхавшийся, как обычно взволнованный Элайджа. Сергей приготовился выслушать свежую порцию инопланетного бреда.

— Привет, Элл, что нового?

— Восьмой, тебя все ждут наверху! Там такое! Идём скорее, некогда рассказывать!

— Что опять бомж пьёт из унитаза? — Сергей закатил глаза.

— Да, нет! Ты не поверишь! Поторопимся, это очень важно! Все уже собрались! Бежим!

Сергей насторожился — сюрпризов он больше не любил. Быстро пересекли скучный коридор, поднялись по бесконечной лестнице наверх. Внутри нарастала тревога. Дверь в главное помещение базы ужасно медленно скрылась в стене.

В центре комнаты столпился немногочисленный персонал, закрывая обзор. Собравшиеся, что-то возбуждённо обсуждали, но тут же умолкли, стило им войти. Кара и Джастин отошли первыми, следом в сторону сдвинулся Михаил Дмитриевич. Сергей увидел Марину, сидящую к нему спиной на коленях неизвестного мужчины. Кресло медленно развернулось, и он потерял дар речи.

Чьи-то слова упали в тишину.

— Шестой вернулся.

4.

— Глеб?

— Серёга, дружище! — Глеб отстранил Марину, поднялся и крепко обнял его, похлопав по спине.

Сергей стоял, не зная даже, что сказать, настолько поразительной была встреча. Немного придя в себя, он всё же смог выдавить:

— Но как ты? Вернее, где ты был всё это время? Что случилось? Тебя что отпустили Чёрные?

В глазах окружающих горел аналогичный вопрос. Только Марина, как щенок вилась вокруг гостя, смахивая слезы, чмокая его куда попало.

— Друзья, теперь, когда все в сборе, я расскажу, всё что знаю. Правда, рассказ получится коротким… — Глеб сел, почесав затылок. — Я мало помню о случившемся. Помню Сибирь, толпу народа на площади и концерт Rasmus. В тот момент, когда в зале погас свет, меня сильно огрели по башке, и я отключился. Потом меня притащили за кулисы, долго били — я, то приходил в себя, то снова терял сознание. В последний раз очнулся, привязанный к колоннам на улице. Солист группы — это, кстати, один из Чёрных сердец (!), сначала ругался, а потом вытащил, прям из воздуха, здоровенное копьё и ткнул в меня. — Глеб задрал свитер, демонстрируя рваный шрам в районе солнечного сплетения. — Вот и всё. Больше ничего не помню… То есть, как не помню — дальше всё как в тумане: какие-то люди, крылья, злые голоса… Тьма. Ну, а дальше я очнулся на Витебском вокзале, живой, здоровый и сразу поехал сюда. Вот и весь мой рассказ…

В помещении повисла непривычная тишина, нарушаемая лишь еле слышным стрекотанием электроники.

— А ещё я помню это… — тихо сказал Глеб Марине, дотронувшись до кольца с рубином на её пальце.

В глазах Маринки снова заблестели слёзы:

— Господи, как долго я тебя искала… — прошептала она.

— Для меня прошло два дня, — извиняясь сделал брови домиком Глеб.

— Как долго я тебя искала… — выделяя каждое слово произнесла Марина, и кинулась в его объятия — только худые плечи подрагивали в крепких руках.

«Вообще-то это цитата из старого кино» — хотел сказать Сергей, но увидев, как намокли глаза уже у каждого члена команды, промолчал.

Марина и Глеб начали шумно целоваться, тогда всем стало слегка не по себе. Первым голос подал Элайджа, беззаботно затараторив всякую чепуху.

— О, как здорово, что Глеб вернулся! Нам как раз не хватает людей в туалете наверху. Мы ему уже и должность придумал — «Сортирный портье». Восьмой, ты же не против, чтобы Глеб стал сортирным портье? У нас такой наплыв гостей — мы с ног сбились… — его никто не слушал, разумеется.